Йожеф Дарваш – Вихрь (страница 56)
— Да, редактор, вы же знаете. Именно поэтому мне и неприятна вся эта история.
— Знаете, что я вам скажу? В этом деле вашему тестю никто, кроме вас, помочь ничем не сможет.
— Я?
— Да, вы!
— Как? Каким образом?
— Дело очень простое. Напишите статью.
— Статью?
— Да, именно. Серьезную статью. Напишите, что в связи с выходом этого постановления творится много несправедливостей. Напишите, что его нужно несколько изменить, ибо в противном случае оно принесет много плохого. Вы, товарищ Варью, не подумайте, что дядюшка Бойти единственный пострадавший.
Сначала меня такая мысль ошеломила. Я не предполагал, что старик способен был додуматься до такого. Потом мне вдруг стало страшно. Страх пришел ко мне откуда-то из самого моего нутра, от позвоночника, затем холодком подполз к голове, сковал ноги. Не смея взглянуть на старика, я уставился в грязный, запачканный чернильными пятнами барьерчик.
— Я дам вам необходимые цифры по этому делу, не бойтесь. Вы от меня получите точные цифры. — Старик доверчиво наклонился ко мне: — Возможно, что там, в Пеште, и не знают вовсе, что здесь, в области, на местах, творится. Вполне возможно. Такое в истории уже не раз бывало.
— Нет, это невозможно.
— Почему невозможно?
— Я этого не могу сделать.
— Почему? Вы же редактор.
— Именно поэтому и не могу.
— Ни у кого нет такой возможности, как у вас. Ни у кого. Если подумать, то, возможно, вы единственный человек во всем городе, который что-то способен сделать, дорогой товарищ Варью. Ну, возьмем, например, меня. Кто я такой? Простой служащий, сидящий на зарплате, которому ее платят, когда он сделает свою работу. А если я не буду ее выполнять, меня просто уволят, и все. Но ведь вы редактор! У вас в руках газета! Слово! А что значит мое слово? Да ничего. Если бы я начал протестовать, то меня даже выслушать никто не захотел бы.
Старый служащий так разошелся, оказавшись во власти своей идеи, что даже не обратил внимания на мое несогласие и нерешительность. Остановился он и замолчал только тогда, когда задохнулся от возбуждения. По его лицу проскользнуло выражение стыда. Дрожащими руками он надел очки в металлической оправе.
— Вы говорите, что вы на это не согласны. Пожалуйста. Ваше дело. — Больше он на меня ни разу не посмотрел. — Вы редактор, вам виднее.
Я хотел было объяснить ему положение, но не мог подобрать нужных слов, не мог привести ни одного аргумента. Я стоял перед ним как истукан и не шевелился.
— Во всяком случае, съездите в область, — сказал старик. — Можете мне поверить — я хочу вам добра.
— Да, я, конечно, поеду.
— Но сделайте это как можно скорее. Ведь до тех пор, пока мы не получим указания, мы будем брать налог согласно новому распоряжению.
— Поговорите в области с товарищами.
— Исключения мы ни для кого не делаем.
— Я вас понимаю.
— А до тех пор мы ничего поделать не можем. — Старик даже не взглянул на меня.
Пшеница на полях была давно сжата, среди стерни лишь кое-где виднелись полувысохшие цветы, как бывает в самом конце лета. Местами поле перепахивали на лошадях. Вскоре на высохшую землю упали первые крупные капли дождя, прибившие на тропинках мягкую пыль.
Погода стояла тихая, безветренная. Вокруг приземистого здания ветряной мельницы, крылья которой сейчас застыли в неподвижности, росли тополя, старые, развесистые.
В голову пришла мысль: как хорошо было бы сейчас съесть свежую пышку, не такую, какими после войны торговали в лавочке на перекрестке улиц, а настоящую, домашнюю, какие на хуторе в свое время пекла мне бабушка, когда хотела побаловать гостящего у нее любимого внука. Сверху румяная пышка посыпалась сахарным песком. И вся она хрустела на зубах.
— К вечеру жду ветра, — проговорил мельник, стоя у открытых дверей, словно он обращался не ко мне, а к самой мельнице, которая возвышалась за его спиной.
Опершись одним плечом о косяк двери, он достал из жестяной коробки табаку и, основательно послюнив бумагу, начал скручивать цигарку. Закурил. Еще не выпуская изо рта первого клуба дыма, пальцем сдвинул на затылок фуражку.
— От этого ведь толку мало. — Мельник кивнул на легкий порыв ветра. — Этот и дождя-то не принесет стоящего, а другой раз дует два-три дня подряд. Но к утру, а может и ночью, будет настоящий ветер.
Я посмотрел в ту сторону, куда показал мельник, но ничего, кроме кромки неба на горизонте да холодных, подсвеченных солнечными лучами облаков, не заметил. Так мы простояли с полчаса.
— Разберут ее? — неожиданно спросил мельник, а про себя подумал: «Как попал сюда этот человек? Чего он хочет?» Он смущенно засмеялся, отчего пропитанные мучной пылью усы поползли вверх, обнажив ряд желтых зубов.
— Я ведь просто так спросил. Человек любопытен от природы, вы это сами знаете. Людям жить надо, и они идут на мельницу, чтобы смолоть мучицы. Особенно в сентябре.
— О чем вы это, дядюшка? Что разберут? Кто разберет?
— Вот я и говорю, товарищ редактор. Вы вот, как пишущий человек, ездите туда-сюда по области, слушаете, что люди говорят: тут — одно, там — другое. Поэтому вы и знаете больше, чем такие, как я. — Мельник глубоко затянулся. — Все люди хотят жить. Я человек бывалый, опытный, у меня в жизни всякое случалось — и плохое, и хорошее. И я кое в чем разбираюсь. И я вам скажу, что люди жить хотят. Можете мне поверить, товарищ редактор!
— А разве не важно то, как они хотят жить?
— Я этого не говорил, что не важно. Как же такое сказать можно?
— Тогда почему же вы боитесь?..
Мельник снова беззвучно рассмеялся. Он затоптал ногой окурок и ничего не ответил.
— Почему же вы так боитесь, — начал я наступать на него, — что разберут эту старую-престарую мельницу?
— Я не потому спросил, товарищ редактор, а так, из любопытства. У меня сейчас есть кое-какая работа: кто свежую пшеничку несет смолоть, кто овса, у кого что в доме есть. Два-три дня в неделю мог бы работать денно и нощно, лишь бы только ветерок дул. А народ, как увидит, что мельница крыльями машет, так и несет что-нибудь смолоть.
— И вы хотите до конца дней своих работать среди вот этих прогнивших стен? Хотите изо дня в день следить за тем, будет ветер или нет, пока вас не унесут отсюда на кладбище? — Перепрыгнув через канаву с водой, я рукой провел по кирпичному фундаменту мельницы. — Вот посмотрите, разве это кирпич, сам так и крошится. Не сегодня-завтра все это сооружение завалится!
— Товарищ редактор! — Мельник поднял вверх согнутый указательный палец. — Я не затем говорю с вами, чтобы рассердить вас, но и вы не забегайте поперек повозки! Вы мне можете поверить, я зазря не скажу, ко мне сюда приезжают большие люди…
— Кто такие?
— Я всегда помалкивал, а сейчас скажу. Приезжают они всегда по ночам, так, чтобы об этом ни одна душа не знала. Из Пусты, с Татарюлеша. Сначала привозили зерна понемногу, а постепенно дело и до повозок дошло, да еще не на одной приезжают. Останавливаются как раз на том самом месте, где только что вы стояли. Лошадкам овса дадут. И сами потихоньку разговаривают о чем-то, но мне их не понять. Потом, смотришь, моя мельница крыльями замахала. Смелют что им нужно — и тикать. А я и рта не могу раскрыть.
«Видать, мельник рехнулся», — подумал я.
— Таким людям ваша мельница, разумеется, нужна, — согласился я. — А народу?
— Она до сих пор честно служила и еще нашим внукам служить будет.
— Внукам? Да знаете ли вы, чем будут заниматься ваши внуки? Да они стороной будут обходить вашу мельницу и эти места, а вы хотите, чтобы они еще работали на ней.
Глава вторая
Анна Бойти ничего не боялась, кроме войны. Она смело брала голой рукой мышей, лягушек — и хоть бы что. Однако стоило ей лишь подумать о войне, как ее сразу же начинало лихорадить и трясти, хотя она и старалась унять эту дрожь. При воспоминании о войне перед ее мысленным взором вставала картина поздней осени с дождем, с грязью на дороге; ей казалось, что она снова видит солдат, военные машины и слышит стук подкованных сапог и грубых солдатских ботинок.
Будучи еще девочкой, она не раз видела мертвых, но они были совсем не такими, какими бывают убитые на войне. В мирной жизни люди умирали по-другому. Их она не боялась. А вот убитые на войне внушали ей страх.
На второй день после того, как фронт подошел к их дому, она увидела за мельницей двух повешенных. Они висели на тополе. Было это перед восходом солнца, было зябко, как бывает на рассвете. Ветер трепал на мертвых волосы. Сначала она не знала, что это за люди и кто их повесил. Позже узнала, что это были венгерские крестьяне, которые симпатизировали русским, а повесили их нилашисты. С тех пор эти повешенные часто вставали у нее перед глазами.
Не могла она забыть и трупы тех венгерских солдат, которых гитлеровские танки при паническом отступлении переехали и вдавили в землю, в грязь, в камни мостовой. С ней часто бывает: идет она куда-нибудь по улице, глядит прямо перед собой, и вдруг перед ней встает эта ужасная картина…