Йожеф Дарваш – Вихрь (страница 58)
— Ну вот видишь! — Он встал и снова заходил по комнате. — Надо быть умнее. Иначе мы только усугубим положение и не только не облегчим положения твоего отца, но сделаем ему еще хуже.
Я явно сдавала свои позиции. Мне хотелось верить всему, что он мне говорил.
— Я ничего не знаю, — пролепетала я. — Я только хотела, чтобы все было по-честному.
— Дорогая ты моя, золотая!
Муж присел передо мной, положил подбородок мне на колени и уставился на меня своими большими доверчивыми, как у верной собаки, глазами. Он начал гладить мне ноги. Постепенно его руки поползли вверх, но этого я ему не разрешила. Меня почему-то мутило.
Он убрал руки и пощекотал меня по шее. Я засмеялась.
— Ой! — Я окунула лицо в его шелковистые черные волосы. — А я уже думала, что ты меня больше не любишь.
— Я тебя?
— Я уже думала, раз тебе не хочется заняться делами папы, я сама поеду в область. Женщине, знаешь, труднее…
Он так сжал мою руку, что я даже вскрикнула от боли.
— Я запрещаю тебе это! — крикнул он.
— Ой! Больно!..
— Никуда ты не поедешь!
— Отпусти меня!
А он все сильнее и сильнее сжимал мою руку.
Мне было жаль тестя, но помочь ему я ничем не мог. Случись такое сегодня, я, разумеется, действовал бы по-другому, но тогда иначе нельзя было. Я избегал встречи со стариком, старался даже у жены не спрашивать о нем. Возможно, он и не читал моей статьи, а если и читал, то я был уверен в том, что он правильно понимал ситуацию и, как честный человек, для которого судьба родственников дороже и ближе собственной, не сердился на меня.
Все меня хвалили за статью, при встрече поздравляли, хлопали по плечу, а сам я не находил места. Для меня начались беспокойные дни, но еще беспокойнее были ночи. Каждую ночь, на рассвете, часа в три, я просыпался и, сколько ни старался, больше уснуть не мог. В голове у меня все время кружились кошмарные мысли. Мне казалось, что вот-вот за мной придут и арестуют только за то, что мой тесть занесен в список кулаков.
Однажды ночью к нам в дверь громко постучали. Я сразу же проснулся. Сердце билось где-то в горле. Я не смел даже пошевелиться. Я увидел, что жена тоже не спит, но сам сделал вид, что сплю.
Жили мы в ту пору в доме тестя, а он с женой перебрался на хутор. Дом тестя стоял в самом конце улицы. Окна спальни выходили во двор, а остальные — на застекленную веранду; в конце ее была дверь, которая вела на улицу. Вот в нее-то и стучали.
— Кто бы это мог быть? — наконец спросила жена.
— Наверняка какой-нибудь пьяный.
Я хотел повернуться лицом к стене и не мог: так сильно дрожали у меня ноги и руки.
За дверью кто-то прокричал, сначала тоненьким голоском, затем — басом. Спустя несколько минут стали стучать в дощатый забор.
— Я же говорю тебе, что это пьяный.
— Пойду посмотрю, — сказала жена и, встав, накинула на себя халатик.
— Никуда не ходи!
— Я выйду только в столовую и оттуда погляжу.
— Не ходи никуда! — закричал я на нее.
Я почему-то был уверен, что это за мной пришла полиция. Даже подумал, что старик, служащий налогового отдела, донес на меня. Разумеется, думал я, мне не следовало слушать его подстрекательскую речь.
Жена вышла в прихожую и оттуда потихоньку открыла дверь в столовую. Постояла немного, видимо собираясь с духом, а потом вошла. Я отчетливо слышал, как скрипел пол под ее ногами. Не знаю, сколько прошло времени, когда застучали в окна, которые выходили на улицу. Жена мигом влетела обратно в комнату, даже не закрыв за собою дверь.
— Закрой дверь! — грубо сказал я.
— Я боюсь.
— Закрой, тебе говорят!
— Ой, нет…
Она так перепугалась, что у нее стучали зубы. Сбросив халатик, она юркнула в кровать, закрывшись с головой одеялом.
Стуки доносились то со стороны улицы, то со стороны прихожей. Я чувствовал себя абсолютно беззащитным. От страха к горлу подступала тошнота. Было страшнее, чем на фронте, когда сидишь в окопе, Я готов был разрыдаться от собственного бессилия.
В страхе мы и заснули.
…Я уже не помню, когда прекратились эти ужасные стуки: утром я проснулся весь разбитый, с головной болью. Кругом стояла мертвая тишина. Было прекрасное сентябрьское утро, Сквозь опущенные жалюзи в спальню пробивались лучи солнца.
Очень плох тот день, который начинается со ссоры и скандала. Я прикоснулся к жене. Она не отодвинулась. Тогда я положил свою ладонь ей на шею, на мягкую горячую шею, на которой билась жилка. Долго мы оба не промолвили ни слова, просто лежали друг возле друга. Первой пошевелилась жена, она перебралась в мою постель, под мое одеяло.
— Я так перепугалась ночью, — шепнула она, и мне показалось, что страх еще не прошел у нее.
Я громко рассмеялся.
— Со мной ты можешь не бояться.
— С тобой так хорошо, ты такой спокойный.
— Ну вот видишь, я же тебе говорил, что это какой-то пьяный хулиганил, а ты не верила.
— Я испугалась.
— Чего?
— Не знаю. Сама не знаю.
— Дорогая ты моя глупышка.
Я прижал к себе жену, стал гладить ее груди, живет, бедра…
В то утро он не пошел в редакцию. Попросил жену, чтобы она позвонила секретарше Гизи и сказала, чтобы его сегодня не беспокоили, так как он работает над очень серьезной статьей. И действительно, он, как встал, даже не стал завтракать, а умывшись на скорую руку холодной водой, сел за работу.
Прошел в конец террасы, где было его любимое место, там он всегда писал. По столбам здесь вились ветки винограда, бросая густую тень на стол, на лежащие на нем чистые листы бумаги. Здесь все успокаивало, настраивало на работу.
К полудню статья была написана. А называлась она так: «Вражеская рука». В ней он разоблачал вражеские элементы, которым удалось пробраться в государственные учреждения. Срывал маски со шпионов и диверсантов, которые сбивали население с правильного пути, и все это с целью вырвать из рук народа власть.
Вечером того же дня статья попала на третью страницу в номер, выходящий утром следующего дня. Это был целый подвал на всю страницу в три колонки, и только в самом низу третьей колонки помещался короткий, набранный крупным шрифтом лозунг, призывающий к сбору металлического лома и борьбе за мир.
Глава третья
С детских лет я очень любил музыку. Каждое воскресенье пел в церковном хоре. Иногда осторожно трогал регистры органа. Это было самым моим любимым занятием в воскресный день. После окончания средней школы я поступил в педагогический техникум, надеясь, что когда-нибудь стану учителем церковного пения и тогда смогу сколько хочется играть на органе.
Потом материальное положение нашей семьи ухудшилось, и мне пришлось бросить учебу на четвертом курсе. В начале лета я еще надеялся, что мне удастся продолжить учебу. Сразу же после экзаменов я пошел работать на стройку: подносил кирпичи, раствор. Надеялся, что за лето заработаю столько денег, что хватит и на пропитание, и на учебу. Я ошибся. Техникум мне пришлось оставить. Так и не удалось мне посидеть за органом. Лишь много позже, один-единственный раз, мне это удалось, когда я был уже совсем взрослым. Было это в декабре сорок четвертого года, когда я дезертировал из хортистской армии и попал в лапы гитлеровцам.
Фронт в те дни докатился до берегов Тисы. Скрывался я в доме будущего своего тестя. С Анной мы тогда были только обручены, но старый Бойти любил меня, как родного сына, и тщательно прятал от властей и жандармерии. Однажды дом Бойти заняли под постой гитлеровцы. Во дворе устроили полевую кухню, разместились во всем доме, даже конюшню и ту заняли. Оставаться в доме я не мог.
Ночью тесть вывез меня со двора в ящике, в котором обычно вывозил навоз. Я двинулся в сторону фронта с надеждой добраться до передовой и добровольно перебежать к русским. На берегу Тисы я сторговался с рыбаком относительно перевоза, и тут меня накрыла гитлеровская полевая жандармерия, которая специально занималась ловлей дезертиров и перебежчиков.
«Ну, Элек Варью, — подумал я — пропала твоя голова». Однако гитлеровцы не расстреляли меня на месте, а загнали вместе с другими арестованными в церковь и заперли там.
Стояла ночь, туманная декабрьская ночь. В церкви было темно хоть глаз коли. Сначала я ничего не видел, но постепенно глаза мои привыкли к темноте, и я увидел, как поблескивает алтарь.
Это была громадная церковь, со множеством изваяний святых, с колоннами, тесно расположенными друг к другу и напоминавшими деревья в густом лесу.
С обеих сторон на полу лежали люди и спали, некоторые спали на церковных скамейках. Было очень холодно. Один из арестованных сидел на ступеньках, прислонившись боком к стене, а голову прислонив к резным деревянным перилам. Я принял его в темноте за изваяние; когда же я стал приближаться к нему, он заговорил: