Йожеф Дарваш – Вихрь (страница 59)
— Стань на колени и покайся в своих грехах. А потом уж ложись спать. Утром нас всех вздернут!
Лица арестованного я, разумеется, не видел, видел только контуры его фигуры да слышал хрипловатый властный голос.
— Преклони колени и покайся в своих грехах! Потом ложись спать! — повторил он еще раз.
В какой бы закуток церкви я ни шел, мне все равно слышался этот голос. Он звенел у меня в ушах, и я никак не мог освободиться от него. «Преклони колени и покайся в своих грехах. Потом ложись спать!»
И тут я вспомнил об органе.
Хотя ничего не было видно, я угадывал, где находятся стройные органные трубы. С трудом добрался до инструмента — и не поверил своим глазам: крышка была открыта, белые клавиши светились в темноте фосфорическим светом, словно цифры на модных в то время часах. Мною овладело желание поиграть на органе! Обязательно поиграть! Забыв обо всем на свете: о войне, о своем дезертирстве, об аресте, я сел за инструмент.
Орган был огромный, четырехрегистровый: всюду я натыкался на клавиши и кнопки. Учась в техникуме, я довольно неплохо научился играть на аккордеоне, на рояле мне тоже играть приходилось, так что с расположением клавишей я был хорошо знаком. Робко взяв несколько аккордов, я заиграл во всю силу, как настоящий органист.
Я нажимал на клавиши и педали, извлекая из инструмента звуки огромной силы. Где-то вдали раздавалась артиллерийская канонада, от которой сотрясались стены храма и звенели полувыбитые стекла в окнах, но я ничего этого не замечал.
В ту ночь орган спас мне жизнь.
От волнений и усталости я так и заснул за инструментом, да так крепко, что даже захрапел во сне. Проснулся от собственного храпа. Было это перед рассветом. Снизу я услышал отрывистую немецкую речь. Это гитлеровцы выгоняли из собора людей. Услышав слева команды, я вскочил, но ноги у меня подкосились, и я упал на пюпитр. И вдруг меня осенило: нужно немедленно спрятаться. Я залез в какой-то закуток, словно спасался от надвигающейся бомбардировки. Шум внизу продолжался недолго. Фашисты кричали на пленных, выгоняя их на улицу: «Раш, раш! Лос!» Вскоре все стихло: церковь опустела.
Я остался один. В той части собора, где я спрятался, окон не было, так что нельзя было посмотреть, куда погнали пленных. И хотя я не видел этого, но прекрасно понимал, куда и зачем их гонят. Все мысли были заняты только этим. Меня мучила совесть, что я бросил своих товарищей по несчастью, хотя мне следовало бы идти с ними и разделить их судьбу. Все они были такими же, как и я, дезертирами, не захотевшими служить в хортистской армии и участвовать в этой проклятой войне. Может, среди них есть люди, которые бежали из армии по другим причинам. Как бы там ни было, смелости у них было не больше, чем у меня, однако они не стали так трусливо прятаться, как я.
«А разве было бы лучше для них, если бы мы оказались вместе? — успокаивал я сам себя. — Нет! Просто совесть моя была бы чиста…»
В голове у меня теснились тяжелые мысли. Я чувствовал угрызения совести и в то же время не осмеливался спуститься с хоров, хотя гитлеровцы были уже далеко. Так я вступил в горький конфликт с самим собой, когда страх взял верх над долгом, над голосом совести.
Нашли меня в церкви советские разведчики, они долго трясли меня за плечи, пока я не проснулся. Я сразу же начал объяснять им, кто я такой и почему бежал из армии, но, как я ни старался, они мало что поняли из моих слов. Они видели перед собой человека в форме армии противника, с пустой кобурой на боку, и этого для них было вполне достаточно.
Так я попал в плен к русским.
В то хмурое ветреное декабрьское утро я не очень-то верил в свое будущее. Я думал о том, что в лагере для пленных протяну года два-три, а потом умру от тифа.
Но мне здорово повезло. В Дебрецене в то время уже функционировало Временное венгерское правительство, которое сразу же приступило к формированию новой демократической армии. Эшелон, в котором я находился, доехал только до Арада, а затем нас повезли обратно. Привезли в Дебрецен, в ту же самую казарму, где мы были до этого неделю назад в качестве военнопленных. Теперь же нас включили в часть, которая должна была сражаться против фашистов. Правда, до этого дело не дошло, так как, пока нас готовили, война кончилась.
Глава четвертая
В середине ноября жену Элека уволили с работы — она работала архивариусом в городском Совете. Работа была не ахти какая интересная — нужно было целыми днями рыться среди пыльных бумаг, — но она ей нравилась. Она была буквально счастлива от сознания, что может навести здесь порядок. Увольнение ее не было мотивировано абсолютно ничем. Ее даже не заставили отрабатывать положенные две недели. Ей вручили извещение об увольнении, и на следующий день уже не нужно было идти на работу.
Оба вы прекрасно знали причину увольнения. На официальном языке она звучала так: «Лицо с подозрительной классовой характеристикой не может иметь допуск к секретным документам и служебной переписке». Об этом знали вы оба, но оба делали вид, будто ничего не знаете. Знакомым своим вы говорили, что жена ушла по собственному желанию. Вам поверили, так как Анна тогда ждала ребенка. Некоторые из знакомых знали, что полтора года назад Анна тоже была беременна, но у нее случился выкидыш, а теперь, думали они, вы решили во что бы то ни стало сохранить ребенка.
Первые две недели после увольнения были самыми тяжелыми, но постепенно все знакомые привыкли к тому, что Анна не работает.
— Я сама попросила меня уволить, — объясняла жена всем, кто еще не знал о случившемся. — Надоела мне эта работа, вот и ушла.
Несколько дней Анна не выходила из дому, чтобы не встречаться в городе со знакомыми.
Во время декабрьской национализации мелких частных предприятий Элека Варью обошли при назначении на новые должности, хотя, по давним обещаниям, он должен был заведовать мельницей. Это была небольшая, но хорошая мельница, на которую возили молоть хлеб даже издалека.
Я остался один как перст. Это было для меня слишком тяжелым ударом. Я собрался и пошел в обком партии. И разумеется, пошел не с пустыми руками. Предварительно написал статью, боевую, острую, направленную против бывших капиталистов и эксплуататоров. Я даже рассчитывал, что она обязательно будет помечена в воскресном номере.
Я знал, что первый секретарь товарищ Хорег рано приходит на службу, особенно в понедельник. Он уже чуть свет бывал у себя в кабинете, а без десяти семь — ни минутой раньше, ни минутой позже — уже просил принести ему сводку по области. И не дай бог кому-нибудь не оказаться в это время на своем рабочем месте. Этого человека распекали потом в присутствии всех сотрудников обкома.
Посетителей же в обком раньше семи часов не допускали — такое уж было установлено правило. Я вошел в подъезд обкома, когда часы на католическом соборе пробили семь раз. Передо мной сразу же появилась фигура дежурного, который потребовал у меня удостоверение личности, а потом выписал мне разовый пропуск. До этого же меня всегда пропускали безо всякого пропуска. Перед лестницей меня остановил сотрудник госбезопасности. Зеленый еще юнец, который прекрасно знал меня, потребовал открыть портфель, чтобы он мог удостовериться, что я не несу с собой никакого оружия.
«Какие глупости! — подумал я. — Откуда у меня может быть оружие?»
Хорега я встретил в коридоре.
— Сабадшаг[25], товарищ Хорег, — поздоровался я громко, идя вслед за ним.
Он обернулся.
— Сабадшаг! — проговорил он, глядя на меня, как на пустое место, недоумевая, что, мол, мне от него нужно.
В замешательстве я первым протянул ему руку, он неохотно протянул мне свою — ладонь у него была худая и влажная, а рукопожатие вялое. Я стоял, переминаясь с ноги на ногу, и ждал, что он сам предложит мне зайти к нему в кабинет. Но он не приглашал.
— Есть какие-нибудь новости? — сухо спросил он.
— Ничего особенного, товарищ Хорег, собственно говоря, ничего.
— Понятно, — кивнул он.
Я встал на его пути, мешая ему пройти.
— Я, товарищ Хорег, собственно, пришел к вам за советом. Хотел с вами посоветоваться.
— Я сейчас занят.
— Я знаю, что у вас много работы, товарищ Хорег, но я вас долго не задержу. Я очень хорошо знаю, какие проблемы вас беспокоят и какие серьезные вопросы стоят сейчас перед нашей партией.