Йожеф Дарваш – Вихрь (страница 61)
— Целесообразность.
— На твоем месте хорошо рассуждать. Ты вот сам уехал бы, скажи? — вдруг спросил Петер.
Я смутился, можно было бы просто ответить «да», и все, но он вряд ли бы мне поверил.
— Ну что ж, оставайся и никуда не уезжай! — Я пожал плечами.
Элек притих.
— Возможно, и ты поступил бы точно так же на моем месте, однако я такого подарка Хорегу не сделаю. Ни ему, ни другим.
— А что же ты сделаешь?
— Что сделаю? Я не позволю себя ввести в заблуждение. Не такой я человек, которого можно так легко облапошить.
Я понял, что Элек согласится только с тем, что говорит сам, а если кто-то другой советует ему что-то, то это только злит его. Спорить с ним дальше было напрасно.
Расплатившись, мы разошлись каждый по своим делам. Прощаясь, я попытался помириться с Элеком и сказал:
— Я на тебя не обижаюсь, старина. Холодно тут было и неуютно. Я тебе свое мнение высказал, а ты вправе поступать так, как хочешь.
Глава пятая
Я знала, что Элек женат, знала с самого начала. Я даже как-то видела его жену: это была очень красивая женщина. Ее можно было смело отнести к числу самых красивых женщин в городе. Меня же подкупало то, что мужу такой красивой женщины я вскружила голову. Сегодня мне было бы стыдно, но тогда никто не расценивал это как нехороший поступок, и я не чувствовала ни капли стыда. Элек вошел в мою жизнь как первая настоящая любовь, и, как бы ни сложилась наша с ним дальнейшая судьба, я благодарна ему за те первые месяцы, которые прошли для меня как в сладком сне. Когда я вспоминаю об этом, мне кажется, что я слышу самую прекрасную на свете музыку.
Я полюбила его руки с длинными, словно у фокусника, пальцами. С каким нетерпением я всегда ждала того момента, когда мы останемся вдвоем. Для нас обоих это было каким-то таинством. Я дотрагивалась до его рук кончиками своих пальцев, чувствуя, как у него в запястье билась жилка теплой крови. Я гладила его ладони, мои пальцы гладили его пальцы, а потом он захватывал мою руку своей, и наши пальцы тесно переплетались.
В такие моменты внутри у меня разливалась какая-то тишина. Я ничего не слышала и не замечала вокруг, только наслаждалась этой тишиной. Меня охватывало какое-то странное чувство, до боли в горле. Где бы мы с ним ни сидели: в кондитерской среди маленьких мраморных столиков или на берегу реки под тополями, — везде для меня самым главным были его руки и эта тишина.
В городе очень скоро узнали о наших встречах, поползли слухи. В небольшом провинциальном городке влюбленным было очень трудно спрятаться от посторонних; в какие бы уголки мы ни забирались, рано или поздно нас настигал кто-нибудь из знакомых и обязательно здоровался. Тогда мы решили иногда приглашать Петера: втроем мы уже могли показываться даже в общественных местах.
Когда я была рядом с Элеком, меня охватывало такое чувство, будто я пушинка. Когда с нами был Петер, он был всегда серьезным, изрекал умные вещи и очень редко смеялся. Элек же, как правило, очень много говорил, шутил (сейчас мне, видимо, его шутки показались бы скучными и плоскими). Петер в такие моменты почти ничего не говорил, лишь бросал на меня настороженные взгляды своих зеленовато-серых глаз, а несколько раз я прочла в его взгляде даже что-то дикое и злое.
Виноватой я себя отнюдь не чувствовала, но Петера почему-то временами боялась. Правда, слово «боялась» тут не очень подходит. Но нечто подобное страху я все же испытывала. В его присутствии я даже чувствовала небольшие угрызения совести. Была я тогда молодая, легкомысленная, радовалась своей молодости и тому, что взрослый и серьезный мужчина находит меня красивой, для этого мне нужен был не Петер, а Элек, только он один.
Очень скоро я разрушила эту хрупкую тройку. Я начала паясничать с Петером, злила его, а все только для того, чтобы остаться с Элеком вдвоем.
Вскоре нам пришлось искать новое защитное средство против сплетен. Мы стали уезжать из города. Сначала раза два в месяц, когда у Элека случалась командировка. Мы садились с ним в поезд и вдвоем уезжали в Пешт. Позже такие поездки стали более частыми.
Это были великолепные поездки, которые невозможно забыть. Мне казалось, что мы едем не в поезде, а летим на огромном воздушном шаре, сидя в его удобной корзине, которая, плавно раскачиваясь, поднимается все выше и выше, в бесконечность. Когда были свободные места, мы сидели в вагоне-ресторане, пили что-нибудь такое, о чем я читала только в романах, чокались и пили. Я была опьянена счастьем. Иногда подолгу целовала его пальцы, ладони, руки.
В Будапеште у нас всегда было очень мало свободного времени, но зато когда оно было, мы проводили его на берегу Дуная. Это было самое тихое и самое красивое место наших встреч.
Пока Элек улаживал свои служебные дела, я бродила по городу, рассматривала витрины магазинов, ходила в музеи. Время незаметно подходило к обеду. Никогда — ни раньше, ни позже — я не посещала так много различных выставок, как в то время. Никогда в жизни не заходила так часто в магазины. Хотя кошелек у меня был пуст, это не лишало меня радости при посещении магазинов: рассматривала ткани, примеряла туфли и сандалии и вдыхала опьяняющий воздух свободы, чего у меня не было никогда до этого.
Однажды я опоздала на встречу с Элеком.
В тот день я была на выставке картин Дерковича. Особенно мне понравилась картина, где на фоне блестящего серебром паровоза изображены двое — он и она, озябшие, продрогшие. (До сих пор помню, что выставка была на проспекте Юллеи, а эта картина висела на дальней стене во внутреннем зале.) Я так долго рассматривала картины, что забыла о времени. А потом на площади Кальвина я случайно встретилась с одним знакомым по гимназии — он давно ухаживал за мной. Я с большим трудом отделалась от него, он во что бы то ни стало хотел повести меня в кондитерскую, а потом проводить. Не могла же я ему сказать, что меня ждет не кто-нибудь, а сам Элек Варью. Еще только этого не хватало! В то же время я не хотела, чтобы мой бывший приятель обиделся на меня. Дело в том, что наши родные дружили домами, и мне не хотелось, чтобы обо мне говорили бог весть что.
Элек ожидал меня перед зданием парламента на набережной Дуная. Я издалека увидела его, заметила, что он нервничает, расхаживая взад и вперед около широкой лестницы, спускающейся к реке. Во рту у него была потухшая трубка. Я начала объяснять ему:
— Представь себе, я совершенно случайно встретилась с Фицеком. Долговязый такой, с веснушками, я с ним вместе сдавала экзамен на аттестат зрелости, он еще ухаживал за мной тогда. Он и сейчас начал было объясняться, хотел, чтобы…
И я торопливо начала объяснять Элеку, какой у нас был разговор. Он некоторое время слушал меня, а потом вдруг захохотал, громко и неприятно.
— Ты чего смеешься? — обиженно спросила я.
— Я не над этим смеюсь.
— А над чем же?
— А над тем, какая сварливая жена выйдет из тебя со временем. Мне жаль твоего будущего мужа.
— Типун тебе на язык! — шутливо сказала я, хотя мне хотелось рассердиться. Однако вместо этого я продолжала рассказывать о встрече с Фицеком: — Он начал мне что-то нашептывать на ухо, представляешь? Я ему и говорю: «Чего ты там шепчешь? Говори громко!» Если бы ты видел, какая у него была физиономия!
Мы оба замолчали, хотя мне очень хотелось еще что-то рассказать Элеку.
Он взял мою руку, как это обычно делал. По мосту Маргит со звоном мчались трамваи, автобусы, от этого земля у нас под ногами дрожала, словно где-то далеко-далеко, на противоположной стороне земли, взрывались атомные бомбы. Теплый майский ветер рябил воду, ласкал лицо. Я давно не видела Элека таким, каким он был в тот вечер.
— Я тебя очень люблю, — сказал он. — Так сильно люблю, что хочется не так любить. Так хочу тебя, что хотел бы не хотеть так!
Я задыхалась от счастья. Я даже не верила, что он так сильно меня любил. Я взяла его руку, поднесла к своему лицу и провела подбородком по боку ладони.
Он застонал.
— Что ты делаешь со мною? Кто ты такая? Откуда ты взялась?
— Разве ты не знаешь? — Я взглянула на него. Его красивое лицо исказила гримаса.
— Хочешь, я не буду такой? Ты этого хочешь?
Я начала покрывать его руки мелкими частыми поцелуями, его длинные пальцы, которые все время двигались, жили своей собственной жизнью, словно играли друг с другом.
— Нет, нет!
Он обнял меня, прижал к себе крепко-крепко.
— Только не переломись, — шепнул он мне. — Я всегда боюсь, что однажды сломаю тебя в своих объятиях и ты треснешь, как старинная китайская ваза. На тебя надо приклеить табличку: «Осторожно, стекло!»
Мы тихо засмеялись, потом долго молчали, глядя на плескавшуюся у наших ног воду Дуная. Навстречу течению плыл старый, тяжело дышавший буксир, плыл в сторону острова Маргит, таща за собой несколько барж, груженных гравием.