Йон Линдквист – Движение. Место второе (страница 41)

Эльса только что сняла с огня кофейник и разлила кофе по чашкам. Я заметил, что она держит кофейник двумя руками, потому что они дрожат.

– Имбирное печенье, – сказала она и кивнула на корзинку на столе. Печенье было в форме сердечек, обычное покупное, так что Эльса явно не пекла бабушкины булочки. Или больше их не пекла. Я взял сердечко, положил на ладонь и прижал указательным пальцем.

Оно развалилось на три части. Не помню, зачем я это сделал, что это означало.

– Мне трудно знать наверняка, – проговорила Эльса наконец.

– Вы либо заметили ребенка, либо нет. Да или нет.

– А что это у тебя за тон?

Несмотря на дрожащие руки, слабость, которую продемонстрировала Эльса в последний раз, когда я ее видел, испарилась, и ее королевские манеры вернулись. Я отступил.

– Простите, – сказал я. – За последнее время я…

– Что?

– Изменился.

– Все меняются, – сказала Эльса. – Когда общаются. Это изменение к худшему?

– Не знаю. Я чувствую, что это к лучшему, но, когда смотрю на то, что делаю, я уже не уверен.

Я взял самый маленький из трех кусочков в своей руке, положил его в рот и пожевал. Печенье было безвкусным.

– Только ты сам можешь это определить, – сказала Эльса. – Последуешь ли ты за этим или нет. А возвращаясь к твоему вопросу… – Эльса подула на свой кофе и сделала маленький глоточек. – У меня лучше этого не спрашивать.

– Почему?

– Потому что мои переживания в убежище таковы, что разглядеть там ребенка сложно.

– Не понимаю.

– Конечно, не понимаешь. Ты же не знаешь, как я там выгляжу, что я там делаю.

– А вы не хотите рассказать?

– Дело в том, – ответила Эльса, – что я хотела в любом случае связаться с тобой сегодня вечером. Большинство из нас встречается завтра вечером.

– В Новый год?

– Да, показалось как раз подходящим.

– А что вы… то есть мы будем делать?

Эльса не ответила напрямую на мой вопрос, а выпила еще глоток, смотря пустым взглядом перед собой, как будто перед ее внутренним взором была какая-то картинка. Отставила чашку и произнесла:

– Ты тоже заметил, что присутствует фрустрация?. незавершенность?

– Да.

Эльса кивнула.

– Для тех из нас, кто находится там дольше, чем ты, это уже стало мучительным, и надо что-то с этим делать. Поэтому мы хотим показать себя друг другу.

– На лугу?

– Да. Ты наверняка видел тени. Мы хотели попробовать, как бы это сказать, нарастить на них плоти, оказавшись там вместе.

Я подумал о том «что?», которое вылетело из меня на лугу, как раз о том чувстве незавершенности, которое, возможно, и вызывало у меня жажду разрушения в этом мире. Я спросил:

– Во сколько?

Встреча в прачечной должна была состояться в десять часов в канун Нового года, поэтому, когда я появился в помещении «Общества паровых котлов» на улице Санкт-Эриксгатан – за полчаса до того, как в восемь часов должно было начаться мое выступление, – я подумал, что у меня достаточно времени.

Вечеринка была в самом разгаре. Гости пели застольные песни и говорили тосты. Сидя в ожидании в кладовой, где штабелями были сложены стулья, я держал дверь полуоткрытой, чтобы слушать. Я все еще не знал, чем занимаются эти люди.

В половине девятого пришел тот человек, который звонил мне и который также встретил меня у входа. Он сказал, что все немножко задерживается, было неожиданно много тостов, но народ уже подвыпил, так что это и мне на пользу, или как?

Не дождавшись ответа, человек удалился обратно к веселым крикам, а я стиснул зубы.

Как я уже упоминал ранее, нет никакой пользы оттого, что публика находится навеселе, скорее наоборот, и на такой вечеринке, как эта, все было еще хуже. Легкое опьянение может привести к тому, что кто-то захочет продемонстрировать, как он веселится: начнет выкрикивать комментарии или, чего доброго, вылезет на сцену и начнет шутить, петь или показывать собственные фокусы во время моего выступления. Такое уже случалось.

Я решил уйти. Сотрудник даже не извинился за то, что мне пришлось сидеть и страдать в этой проклятой кладовке, он наверняка и не подумал, что это необходимо, потому что я был слугой и мог смиренно подождать, пока мне не подадут ясный сигнал, что я могу оказать свои услуги. Я встал, взял свою сумку и хотел выйти, но в голову пришла идея получше. Месть. Вот это-то точно пойдет мне на пользу. Я снова сел на стул, положил ногу на ногу и улыбнулся.

Без нескольких минут девять сотрудник вернулся. Взгляд его был действительно затуманен, и он сказал, что теперь настроение достигло своего максимума, ой-ой-ой, так что теперь можно начинать. Я с достоинством встал со стула, изобразил подобие поклона, взял сумку и подставку и последовал за ним в банкетный зал.

Зал и вечеринка не нуждаются в подробном описании. Они все одинаковые. Длинные столы, красные лица, снятые пиджаки и расстегнутые блузки. В прокуренном зале бышо, наверно, человек шестьдесят, температура помещения приближалась к тридцати градусам, и опьянение достигло той стадии, когда люди начинают тушить сигареты в остатках картофельного гратена.

Сотрудник, который меня пригласил, поднялся на сцену и сделал несколько неуклюжих танцевальных па, прежде чем взмахнул руками и попросил публику замолчать. Ему было за пятьдесят, и, вероятно, он был местным министром развлекательный дел. У него был галстук яркой расцветки с петардами и рюмочками, галстук лежал на довольно объемном животе, который выпирал по направлению к микрофонной стойке, поэтому министру пришлось наклоняться вперед, чтобы приблизить губы к микрофону.

– Товарищи! – закричал он. – Участники встречи!

Свист и ликование. Я не думал, что ассоциация паровых котлов имеет какое-то отношение к социал-демократам, это была просто ирония, и она пришлась к месту. Он продолжил:

– Теперь я имею честь представить вам молодого человека из Блакеберга. Я жил там несколько лет в шестидесятых и был знаком с его матерью, так что никогда не знаешь, кого это на самом деле я здесь представляю. Хорошего отдыха!

Смех и аплодисменты. Если бы в пределах досягаемости оказался какой-нибудь острый предмет, нож или вилка для жаркого, то, вполне возможно, я взял бы его и воткнул в этого типа. Наверняка. Какое право он имел говорить о моей матери? В своем праве, подумал он. Шут объявлен вне закона. Во мне разгоралась ненависть, и только лишь мысль о мести позволила подняться на сцену и сказать:

– Привет. Значит, у вас тут «Общество паровых котлов»? Поэтому у вас так жарко?

Как ни странно, представление прошло хорошо. Ненависть, которую я чувствовал по отношению к каждому человеку в этом зале, вышла из меня во время напряженного представления, когда я старался достучаться до их затуманенного алкоголем сознания. Сигарета в пиджаке имела успех, и эта злая шутка, жертвой которой я сделал руководителя низшего звена, была встречена взрывами хохота, хотя сам руководитель заметно расстроился. Но не из-за меня. Когда я закончил, то сорвал настоящие аплодисменты, улыбался, кланялся и махал.

Эй-эй, здесь у вас шут, который не таит обид.

Сотрудник в праздничном галстуке проводил меня через гардероб к выходу, где вручил конверт с деньгами и сказал:

– М-м, надеюсь, ты не обиделся из-за этого, про твою маму… может, это было немножко…

– Ничего страшного, – сказал я, похлопывая его по плечу. – Было просто смешно.

Он скептически посмотрел на меня, но потом, наверное, решил, что я и вправду не обиделся, взял меня за руку и сказал:

– Представление супер. Может, я тебе еще позвоню.

– Позвоните, – сказал я, открыл дверь, вышел на улицу и медленно пошел оттуда, прислушиваясь к тому, что было за спиной. Моя месть зависела от того, что сейчас сделал этот человек. Когда я пришел в компанию, дверь была закрыта. Я позвонил в звонок, спустился сотрудник и открыл дверь ключом, но когда мы потом пошли в зал, он забыл запереть за собой дверь. Теперь он напился еще сильнее, и я надеялся, что он повторит свою ошибку.

Я прошел около двадцати шагов, так и не услышав, чтобы ключ повернулся в замке. Развернулся и пошел назад. Как я и думал, дверь была не заперта. Проскользнул внутрь и пошел вверх по лестнице.

Пара закрытых двойных дверей отделяла гардероб от банкетного зала. Сначала я думал только о том, чтобы вытащить деньги из кошельков, которые должны были лежать в карманах плащей и пальто, но у меня не было причин принимать такие меры предосторожности. Входная дверь была открыта, и туда мог влезть любой хулиган. Кроме того, было без четверти десять, поэтому не было времени на церемонии. И самое главное: потерять одну-две сотни было терпимо. Но потерять бумажник целиком со всем содержимым? Это болезненно.

Я методично прошелся по рядам развешенной верхней одежды и сложил все, что нашел, в докторский саквояж. Вышло около двадцати кошельков, куча дорогих перчаток, несколько пустых фляжек и еще кое-что, включая упаковку бриканила. Если повезет, то у кого-то случится приступ астмы, который он не сможет купировать. Это слегка приглушит праздничное настроение.

Во время моей операции никто не вышел из зала, и, с саквояжем, набитым краденым, я побежал вниз по лестнице и вышел на улицу, где меня ждал старый добрый эндорфиновый приход. С того момента в универмаге «Оленс» я ничего серьезного не воровал и почти уже забыл, как в крови булькают пузырьки, когда пересекаешь границу и попадаешь на свободу. С домами на Лидингё так не получилось, и я легко и быстро шел к улице Флеминггатан, где взял такси. Домой на встречу с соседями.