Йон Линдквист – Движение. Место второе (страница 43)

Тому, кто этого не испытал, трудно понять, что может означать, когда барьеры рушатся и группа людей сближается гораздо больше, чем можно было вообразить. Это не может произойти в обычном мире, где мы надеваем маски и изменяем свое поведение в зависимости от ситуации, осознанно или нет. Даже если нам удастся отказаться от наших ролей и честно встать обнаженными друг напротив друга, наши обнаженные тела все равно не будут нашими истинными телами, они будут лишь набором костей, хрящей и тканей, которые мы получили совершенно случайно. Тела на лугу говорят о нас истину, и там может возникнуть близость, которая невозможна в обычном мире.

Возможно, немаловажным является тот факт, что все это произошло в середине восьмидесятых годов. Десятью годами раньше такие впечатления не сотрясли бы основы, но тогда индивидуализм становился господствующей нормой. Все устремились в спортивные залы и солярии, а тренер по аэробике Сусанна Ланефельт подпрыгивала на телеэкране в своих спортивных лосинах в пастельных тонах. Все должны были одеться в коричневые обтягивающие куртки и реализовать свои возможности. Ставь на себя!

Яппи принялись расхаживать по площади Стуреплан и кичиться своими «ролексами», а с кредитного рынка сняли ограничения, чтобы можно было брать кредиты сколько влезет.

Соответственно, ускорился перевод прав аренды в жилищные права, так что теперь было что купить за заемные средства. Количество членов социал-демократической партии резко упало.

В текстах песен перестали затрагиваться вопросы трансформации общества и того, что мы можем создать вместе. Вместо этого появилось много песен ни о чем. Бездумное разбрасывание символами – и ля-ля-ля, о-о-о. В книгах, в свою очередь, говорилось в основном о фундаментальной изоляции людей в безразличном мире, а опыт совместного просмотра фильмов в кинотеатре подменялся одиноким сидением перед экраном видеомагнитофона.

Как-то так. Хотя я и не думал об этом, пока оно происходило, я не мог избежать погружения и соприкосновения с духом времени, который объявлял вне закона значимость коллектива и обращался к отдельному индивиду. В этой ситуации возможность испытать что-то совершенно противоположное, возможность быть вместе в самом глубоком смысле этого слова дорогого стоила. Я не пытаюсь оправдываться, но все же это речь в мою защиту и призыв к пониманию. Если бы вы только оказались на моем месте! В то же время я понимаю, что это бесполезно, потому что опыт, лежащий в основе всего, невозможно передать. Это безумие, я безумен, но я все равно продолжу.

Здесь в сокращении приведены заметки, которые я сделал в первый день 1986 года.

Мы все вместе на лугу, нас семеро. Только у Ларса тело на лугу полностью повторяет его обычное тело, на десять лет моложе. Он настолько глубоко и безмолвно счастлив, что это его сильно изменило. Я чувствую его счастье и делюсь им. Такая любовь к жене, к ребенку и к самой жизни, такая хрупкая и красивая благодарность!

Ближе всех ко мне Эльса. Я знаю, что она там есть, хотя ее совершенно не узнать. Может быть, я должен бы испугаться. Прикидываю в голове мысль: «Это ужасно», но эта мысль значит не больше, чем мысль: «Вот трава, вот небо».

Ее тело деформировано, потому что она несет другие тела, детские тела Кожа вокруг костей висит мешками, и в этих мешках сидят дети разных возрастов. Они ползают по ее животу и груди. Одна рука становится толстой, как ствол дерева, когда ребенок залезает ей под кожу. Я вижу контуры его лица когда оно скользит вниз к локтевому сгибу.

Дети смеются, верещат крутятся, пока двигаются друг вокруг друга под кожей у Эльсы, как щенки играющие под простыней, и тело Эльсы постоянно меняется.

– Здравствуй, Эльса, – говорю я.

– Привет Йон, – говорит Эльса и я могу разглядеть чью-то блондинистую шевелюру: это детская голова хихикает пытаясь вылезти через горло и затем слезть на грудь. Взгляд Эльсы скользит по моему монструозному телу, и на ее губах появляется улыбка Она говорит:

– Вот ты какой.

– Да, – говорю я. – Вот я какой.

Позади нее я вижу горящего человека – Гуннара который с криками бежит по лугу. Моих ноздрей достигает запах, напоминающий аромат жареного мяса, и я втягиваю в себя этот запах, потому что он связывает меня с ним и с тем, кто он есть.

Я так счастлив.

Здесь я опускаю многословные описания луговых тел Оке и Сусанны. Для меня они, конечно, были существенны, но вы, читатель, не знакомы с ними в обычном мире. Может быть, будет возможность вернуться к ним позже. В настоящее время остановлюсь на том, что Оке был вариацией на тему Конана-варвара или воина из Спарты с огромным мечом. Сусанна была маленькой девочкой лет шести с симпатичным кукольным личиком и длинными светлыми волосами.

Важно, что я не только видел этих людей и их луговые тела, но также чувствовал их и инстинктивно знал, что они имеют в виду и хотят передать, и все это происходило одновременно. Мое внимание не скользило от одного к другому, нет, они все были со мной в одно и то же время, и именно из-за этого единения у меня перехватывало дыхание.

Хотя читатель еще едва знаком с Петронеллой, я все же хочу процитировать «Другое место» и описание ее лугового тела, поскольку оно будет иметь значение.

Можно было предположить, что Петронелла станет хорошо сложённой кинозвездой или что-то в этом роде, точно так же, как Оке стал воином. Но дело не в желаниях, а в истинах. Мы думаем, что чего-то хотим, но на самом деле хотим совсем не этого.

Если в обычном мире Петронелла была толстой, то там она была горой сала. Трудно понять, как она в принципе может встать, потому что ее живот свисает и покрывает ноги до колен. Она обнажена, и ее груди болтаются до пупка, как вытянутые, туго набитые мешки с салом. Кожа сияет мягкостью и здоровьем. На лице валики жира, в их слоях теряются глаза, сверкающие от радости и задора.

Насколько я понимаю, но не могу выразить словами, она пересекла границу и стала какой-то другой, привлекательной и даже чувственной. Такой, с кем хочется быть.

Фейерверки свелись к случайным вспышкам в небе, а мы вернулись в прачечную с красными глазами, затисканные и замерзшие. Никто ничего не сказал, потому что ничего не нужно было говорить. Оке и я откупорили шампанское и разлили его по бокалам. Мы говорили тосты, пили и сидели каждый в своем углу прачечной, измученные всей этой близостью. Даже теперь Эльсе дали стул.

После долгого периода молчания, когда все сидели, погруженные в свои мысли, которые, опять-таки, были всего лишь мыслями, Петронелла указала на футболку на стене: «Вот чего… – Она сделала движение, обведя всех, кто был в комнате. – …Не хватает».

Мы все по-своему страдали от отсутствия чувства причастности, находясь в обществе, – этого Пальме, несмотря на свои обещания, не смог излечить. Но Петронелла – больше всех. На лугу я узнал ее историю настолько хорошо, что мой мозг смог обработать ее там, где она сливалась со всеми остальными.

Она работала учительницей в школе, и обстановка там постоянно ухудшалась. Атмосфера в коллективе была ужасной, и в течение года Петронелла регулярно подвергалась издевательствам из-за своего ожирения. Она какое-то время находилась на больничном, но затем была вынуждена вернуться на работу, потому что Касса социального страхования не признала, что ее телосложение может служить основанием для отсутствия на работе.

Я знал, что у нее бывают приступы обжорства. Она могла купить целый торт «Принцесса» и, умываясь слезами, съесть его, просматривая параллельно журналы мод. Я не смог бы ее осудить, даже если бы захотел, потому что понимал ее чувства, знал ее историю и осознавал, что по-другому быть не может. Я даже не жалел ее, потому что жалость – это форма осуждения.

Точно так же я знал, что другие тоже знают меня. Знают про детство в неполной семье, травлю и необоснованные фантазии об успехе. Знают также про кражи, ночь в заключении и тот случай с лопатой для снега и «Декоримой». Тем не менее они смотрели на меня более чем по-дружески. Если вы знаете и понимаете все о человеке, его сложно осуждать. Хорошо это или плохо – это уже другая история.

Я встал и потянулся, чтобы размять конечности, на мгновение прислонился к дверному косяку, глядя на то, что было в ванне, на нашего спасителя и наше средство передвижения. Показалось, что что-то изменилось, и я позвал Гуннара, который стоял и снимал с рук полоски обгоревшей кожи.

– Смотри, – сказал я. – По-моему, оно стало светлее.

Гуннар шагнул в душевую и наклонился над поверхностью, оперевшись руками о бедра.

– Да, – согласился он. – Да, может быть.

Другие тоже пришли посмотреть. Хотя разница была небольшой, она присутствовала. Это на самом деле было так. Черный цвет едва заметно поблек и утратил часть своего глубокого нефтяного блеска. Мы поразмышляли о причине, но так ни к чему и не пришли. Мы так много знали друг о друге и так мало – о луге.

За одним исключением: Ларс. Конечно, я видел его луговую сущность и обратил внимание на его чувства, но в то же время оставались некоторые неясности. Это было все равно что смотреть фильм на языке, который вы знаете только немного. Можно успевать следить за действием и персонажами, но мотивы их поступков иногда будут расплывчаты. Они объясняют, что происходит, но вы не понимаете, что они говорят.