Йон Линдквист – Движение. Место второе (страница 42)

Прежде чем я продолжу, хочу лишить драматичности свой рейд по «Обществу паровых котлов», чтобы он не тянулся за мной как шлейф, с вопросом «а что было потом?» через все оставшееся повествование.

Сотрудник, который нанял меня, естественно, позвонил на следующий день и спросил, не видел ли я чего-нибудь. Дело в том, что украли несколько бумажников. В его голосе звучала и нервозность, и подозрение, а может, это было просто похмелье.

Конечно же, я сказал: «Ой-ой-ой» – и выразил всяческие сожаления. Но я ничего не видел. Запер ли он за мной дверь, когда я ушел? Он замолчал, вероятно пытаясь разобраться в путаных воспоминаниях прошлого вечера. Наконец он сказал:

– Да, но я ведь закрыл дверь?

– Ну, я не знаю, – сказал я. – Но мне кажется, вы ее не заперли, когда впускали меня. Возможно, второй раз тоже.

Возможно, теперь он ясно все вспомнил, потому что голос его звучал более подавленно, когда он сказал:

– Почему ты мне ничего не сказал?

– Ну, я не знаю, какие у вас правила.

Должно быть, он понял, что битва проиграна.

Если он все еще подозревал меня, то у него не было доказательств, ну и самое приятное: виноват был именно он и ему нужно было объясняться.

Мы распрощались, и пришлось прикусить язык, чтобы не ляпнуть:

– Мама передает привет.

Я добыл шесть тысяч двести крон – это в четыре раза превышало мой гонорар. Плюс пара действительно хороших перчаток.

Было пять минут одиннадцатого, когда водитель такси высадил меня на улице Лунтмакаргатан. С теперь уже довольно тяжелой сумкой я поспешил в ворота. В прачечной горел свет, дверь была приоткрыта, и изнутри слышались голоса. В последний раз, когда я видел ту же сцену, я пустился бежать со всех ног. Теперь же с нетерпением ждал возможности зайти туда. Побежал домой, бросил сумку и подставку и медленно пошел к прачечной, наслаждаясь вечером. Аромат снега, шлейф света от двери и приближающийся Новый год. Вдалеке слышались отдельные взрывы петард.

Там собралось шесть человек. Эльса, Ларс и мужчина, который подпалил свои руки. Его звали Гуннар. Я также узнал женщину с избыточным весом, ее звали Петронелла. Мертвой пары там не было, а двух других людей я никогда раньше не видел.

Один из них представился как Оке. Ему было лет пятьдесят, и у него был такой характерный скучный вид, который подошел бы для фарса. Светло-коричневые брюки и такой же светло-коричневый пуловер поверх рубашки с темными и светло-коричневыми квадратами. Вытянутое лицо и жидкие каштановые волосы. Бухгалтер в компании средней руки, который высовывал нос только во время годового отчета, и его имя в этот момент никто не мог вспомнить. Это описание говорит о нем больше, чем констатация факта, что он на самом деле был фармацевтом.

Последним человеком была женщина, которой было немного за тридцать. Растрепанные волосы, одета в полосатые колготки под зебру и жакет с заметными подплечниками. Ее прическа и одежда лучше бы подошли женщине лет на десять моложе. На ней было столько косметики, что невозможно было сказать, как она на самом деле выглядит. Ее звали Сусанна, она работала на «Шведском телевидении» и вызывала у меня какое-то неприятное чувство.

На столе, где складывали белье, стояли кофейник и несколько чашек, а также корзина с имбирным печеньем из квартиры Эльсы. Также там были две бутылки шампанского и бокалы. Похоже, из пластика. Все это выглядело как обычная, если не сказать банальная, встреча, если бы не семь ножей разных размеров и форм, которые лежали рядом. Так как стол стоял как раз под крючком с футболкой охотников за Пальме, она висела там, как запрестольный образ над противоестественным таинством.

– Йон, я думаю, ты будешь последним, – объявила Эльса. – Наверное, мы закроем дверь, холодно.

Я сделал так, как просила Эльса, и, когда снова вернулся к группе, меня поразило, насколько трудно догадаться, что нас всех объединяет. У нас же не было ничего общего, по крайней мере на первый взгляд. Только эта тоска по хаотичной возможности.

Тогда сразу возникает вопрос: почему только у нас? На разных лестницах вокруг жило еще больше народу, они тоже пользовались прачечной. Теперь график использования внутреннего помещения был составлен так, чтобы никто не приходил и не уходил одновременно с теми, кто приходил только постирать, но для объяснения этого было недостаточно. Все равно должны были возникнуть подозрения.

Я могу только строить догадки, но, возможно, эти люди не чувствовали тягу, а чувствовали скорее что-то противоположное. Если у них не было предрасположенности к другому, то оно казалось отталкивающим. Некоторые тянутся в темные комнаты и хотят выяснить, что там такое, а другие даже не хотят думать о том, чтобы зайти туда. Вы слышите странные звуки из тьмы? Убегайте оттуда и забудьте. Стирайте свое белье, держитесь света.

Это одно возможное объяснение. Другое возможное объяснение – это Швеция. Если где-то наклеено объявление официального вида, в котором говорится, что что-то закрыто на техническое обслуживание до дальнейшего уведомления, то так оно и есть. И нечего в этом копаться, особенно если чувствуется какой-то подвох. Главное – ты, остальные – муть, трость не забудь и с Богом в путь, как обычно говорила моя мама.

– Итак, – сказала Эльса. – Мы все знаем, почему мы здесь. Некоторые отказались участвовать в эксперименте, и, если кто-то еще хочет уйти, возможно, сейчас как раз самое время. Мы понятия не имеем, что мы увидим. И, что может быть важнее, не знаем, что мы покажем.

Мы посмотрели друг на друга. Никто не ушел. Женщина со «Шведского телевидения» стала грызть ногти, Ларс безучастно смотрел в пол, а Петронелла обмахнула свое тело блузкой. В это время Эльса отперла дверь в душевую. Каждый из нас взял нож и вошел, и пришлось потесниться, чтобы всем хватило места.

Совместными усилиями мы отодвинули ванну с ее содержимым на полметра от стены и опустились на колени вокруг нее. Эльсе, в силу возраста, разрешили сидеть на табуретке, а корпулентное тело Петронеллы поместилось только с торца. Мы подняли ножи, и Эльса сосчитала до трех. Затем порезали себе ладони или предплечья, посмотрели друг на друга, дали крови черной массе и отправились в путь.

Еще не пришло время описать, что произошло и что мы увидели на лугу. Пока удовлетворюсь тем, что скажу: наше путешествие было значительно более продолжительным, чем обычно, – из-за большого количества крови. Также скажу, что было почти двенадцать, когда мы вернулись в душевую.

Когда часы били двенадцать, мы все были во дворе, изо всех сил обнимая друг друга: у нас, у всех семерых, струились по щекам слезы счастья. Мы онемели от глубочайшего счастья и гладили друг друга по волосам и по лицам, в то время как небо над нашими головами мерцало от вспышек и взрывов всех цветов радуги. Новый год. Новая жизнь.

По ту сторону

Вместе, быть вместе —

Нет в жизни ничего прекрасней.

Те шесть недель, которые последовали за тем, что я назвал «сбором», сохранились в моей памяти неотчетливо, как если бы кто-то взял одну из картин Иеронима Босха, «Ад» или «Рай» – все равно, – и пролил ацетон на кишащие фигуры.

Тогда искаженные фигуры растворились бы и перетекли одна в другую, так что было бы непонятно, где начинается одна и где заканчивается другая. Примерно так для меня выглядели январь и половина февраля 1986 года.

Мой блокнот для записей «Другое место» хорошо помогает в воссоздании хронологии, но я не включал туда всего, и события в обычном мире затронуты там только в исключительных случаях. Я опишу их так, какими они представляются в этом супе с ацетоном, но не могу ручаться, что будет соблюден правильный порядок.

Некоторые события были одними из самых приятных в моей жизни, за другие мне очень стыдно. Первые связаны с лугом, а последние – с обычным миром, но обе категории событий изменили меня и в конечном счете целую нацию из-за того, что произошло на пересечении улиц Туннельгатан и Свеавэген вечером двадцать восьмого февраля, через два дня после нашего с соседями последнего путешествия.

Были ли мы тогда виновны в убийстве Улофа Пальме? Не более чем ребенок, играющий с гранатой и взрывающий себя самого и своих друзей. Тем не менее мы несли за это ответственность. Если бы не наши действия, то этого бы не случилось. Разница есть, и я пытаюсь за нее крепко цепляться.

Сбор – вот хорошее слово, чтобы описать тот новогодний вечер, потому что именно это и произошло: мы собрались вместе. Я вкратце воспроизведу текст из «Другого места», где процесс описан более подробно, хотя, чтобы было понятно, должен сначала сказать несколько слов как раз об этом действии: собраться вместе.

По-настоящему узнать другого человека трудно, если не сказать невозможно. Независимо от того, насколько открыто кто-то излагает свои взгляды и предпочтения, свою историю и свои страхи, сколько бы времени мы ни проводили с другим человеком, – остаются некоторые основополагающие моменты, которые передать невозможно: остается неясным, кем является другой человек, помимо суммы своих качеств. Люди и помудрее меня пытались сразиться с этим вопросом, и он столь же сложен, сколь и банален.

Я уже описывал способность луга выявлять мою истинную сущность, мой внутренний образ. Я и понятия не имел, что возможность увидеть других людей таким же образом обернется переживанием, сотрясающим все устои. Когда читаю свою историю, такую, какой она была написана, вижу, что мотив общности проходит красной нитью через все повествование. Человек изолирован в границах собственного разума и собственного тела и неспособен к истинной близости ни на частном, ни на общественном уровне.