Йенс Якобсен – Фру Мария Груббе (страница 24)

Поначалу переносить это было для Марии, пожалуй, несколько тяжело. Но положение не менялось, и тогда в ней быстро проснулось природное легко возбудимое упрямство и весьма естественно привело к тому, что Мария все тесней и искренней привязывалась к Ульрику Фредерику, и он стал ей еще дороже, ибо из-за него-то, как ей думалось, с ней и обходились несправедливо. И это чувство продолжало расти и крепнуть, так что, когда их втихомолку обвенчали шестнадцатого декабря тысяча шестьсот шестидесятого года, имелись самые лучшие виды на счастливую семейную жизнь и у нее и у королевского егермейстера — это звание и должность были теми мнлостями победоносного царствующего дома, которые выпали на долю Ульрика Фредерика.

Венчание прошло совсем тихо, хотя было задумано совершенно иное: давным-давно было решено, что король справит им свадьбу во дворце, как отпраздновал Христиан Четвертый свадьбу госпожи Ригитце и Ганса Ульрика. Однако перед самой свадьбой стали колебаться, полагая, что из-за прежнего брака и развода Ульрика Фредерика надо бы ото всего этого отказаться, да и отказались.

И вот они люди женатые и живут своим домом. А время течет, время бежит, и все хорошо. Но замедлило время ход, поплелось, поползло, потащилось. Потому что это ведь дело обычное: если Леандр и Леонора проживут вместе с полгода, то уже и не всяк день дух любви будет воспарять над Леандром, хотя Леонора и любит его еще сильнее и еще искреннее, нежели в дни помолвки. Ибо если она остается похожей на малыша, которому старая сказка по-прежнему кажется новой, как бы часто ее ни рассказывали — темп же словами, с теми же неожиданными приключениями и с той же самой присказкой: «По усам текло, а в рот не попало», то Леандр уже настолько взыскателен, что утомляется, как только чувство перестает из него делать нового человека для него же самого. Не успеет дурман рассеяться, как он уже и отрезвел, и даже чересчур. Опьяняющий прилив блаженной гордости, придававший ему самоуверенность и спокойствие полубога, начинает отступать. Он пугается, задумывается, его берут сомнения. Он оглядывается на тот тревожный путь, который прошла в жизни его страсть, вздыхает, как водится, и зевает. И тоскует, чувствуя себя человеком, который вернулся домой из утомительно долгого путешествия по чужим краям и — вот на тебе! — снова видит такие знакомые и такие давно забытые места, глядит он на них, глядит да и начинает, сам не понимая почему, удивляться, ужели его и впрямь так долго не было здесь, в этом родном уголке земли.

Вот какое настроение создалось у Ульрика Фредерика в дождливый сентябрьский день.

Напустив в комнату собак, он позабавился с ними, попробовал почитать и сыграл с Марией в дальдес. Дождь так и хлестал, в этакую погоду не погуляешь, и Ульрик Фредерик зашел в свою оружейную палату (как он называл ее) с намерением обозреть и почистить свои сокровища, благо погода была подходящая, и тут вспомнился ему сундук с оружием, доставшийся в наследство после Ульрика Христиана. Он велел принести сундук с чердака, уселся и вещь за вещью поднимал на вытянутой руке и разглядывал полученное наследство.

Были тут и парадные шпаги с синеватым отливом, с золотой инкрустацией, и серебристые с матовой гравировкой, и охотничьи ножи с тяжелыми односторонними лезвиями, с лезвиями длинными, извилистыми, как языки пламени, и с трехгранными, острыми как игла; были и толедские клинки, и немало толедских клинков, легче камышинки и гибче ивового прута, с серебряной рукоятью в агатах, с рукоятью золотого чекану и из золота с вени-сами; у одного из клинков ручка была простая, из травленой стали, он был проткнут сквозь шелковую ленточку с застежками, на которой красным бисером и зеленым шелковым гарусом были вышиты розы и лозы. Был ли то наручень, или же, как считал Ульрик Фредерик, подвязка, а рапира прошла насквозь.

«Из Испании, — подумал Ульрик Фредерик, — ибо покойник провел там девять лет на армейской службе. Эх, быть бы и ему на иноземной службе, у Карла Густава, но тут как раз случилась война. Видно, никогда уж не придется ему поколесить по заграницам, а ведь ему еще только двадцать три года минуло. Всю жизнь жить здесь, при этом скучном не дворе, а дворишке, еще более скучном теперь, когда дворянство отсиживается по домам. Поохотиться, поприсмотреть за поместьем, со временем, буде на то милость королевская, стать тайным советником и кавалером, делать приятное лицо перед принцем Христианом и держаться за свое положение, время от времени править какое-нибудь нудное посольство в Голландии, стариться, мучиться подагрою, умереть и быть погребенным во храме Богородицы — вот какой славный путь был ему уготован… А в Испании-то теперь идет война, там можно было бы добыть себе чести и славы, пожить настоящею жизнью — вот ведь и шпага и подвязка оттуда!

Нет уж! Непременно надо будет поговорить с королем…»

Дождь все еще шел, и до Фредериксберга ехать далеко, но это не помеха. Ждать он не мог, нужно решать сразу же.

Король одобрил предложение. Противу своего обычая, он немедленно изъявил согласие, к великому изумлению Ульрика Фредерика, который по дороге во дворец все время убеждал себя самого, приводя сам себе всяческие резоны, как этому трудно, невероятно трудно, невозможно сбыться. А король возьми да и согласись!

Еще до святок можно будет уехать, а тем временем могут быть предприняты первые шаги и ответ от испанского короля придет.

Ответ подоспел уже к началу декабря, но Ульрику Фредерику удалось уехать только к апрелю. Надо было так много подготовить заблаговременно — денег раздобудь, людей снаряди, грамоты сочини! Лишь после этого он уехал.

Мария Груббе была не очень-то довольна этим путешествием в Испанию, и сколько госпожа Ригитце ни втолковывала ей, что Ульрику Фредерику необходимо поездить по чужим краям и добыть себе чести и славы, дабы король мог сделать для него побольше и здесь — ибо хотя его величество и самодержец, тем не менее он весьма чувствителен к людским пересудам, а дворянство в нынешние годы пошло такое строптивое да злонравное, что перетолкует, конечно, каждый шаг короля в самую дурную сторону, — все равно у женщин, что ни говори, есть врожденный страх перед всякими «прощай», а здесь было чего бояться! Ибо если бы Мария и смогла закрыть глаза на военные опасности и дальнюю опасную дорогу, утешаясь тем, что королевского-то сына, уж конечно, будут блюсти, то все-таки она не могла превозмочь боязни, что семейная жизнь, которую они так хорошо начали, от разлуки, да еще, того гляди, многолетней, может так поломаться, что никогда и не станет прежней.

Любовь их была такой молодой и такой неокрепшей! И как раз теперь, когда она пошла в рост, ее нещадно ввергают во всевозможные искусы и опасности, — да разве же это не прямой путь погубить ее? И вот чему недолгое супружество научило Марию: в невестах она считала, что куда как легко жить в таком браке, когда и муж и жена — каждый идет своей дорогой, но такой брак, оказывается, не жизнь, а горе, тьма беспросветная! А ведь этому внешне уже положено начало, упаси господи, чтобы и в душе произошло то же самое. Но распахивать ворота перед этакой разлукой — значит, жестоко искушать счастье.

А еще она сильно ревновала ко всем этим католическим вертихвосткам в этих самых гишпанских краях.

Фредерик Третий, который, как и весьма многие государи и владетельные особы того времени, ревностно занимался алхимией, дал Ульрику Фредерику в дорогу наказ — понаведаться в Амстердаме к славному итальянскому алхимику Бурри, вызнать, не собирается ли он в Данию, и обиняками намекнуть ему, что и король и богач Кристен Скель из Сострупа сумели бы вознаградить его за труды, когда бы он перебрался сюда.

Поэтому, прибыв в июне месяце шестьдесят второго года в вышеназванный город, Ульрик Фредерик велел Оле Борху, учившемуся здесь и хорошо знакомому с Бурри, свести себя к алхимику.

Алхимик был человек лет пятидесяти с небольшим, ростом ниже среднего, весьма предрасположенный к тучности, легкий на ногу и осанистый, с лица желтоват, волосом черен, бородка курчавая, щеки румяные, подбородок жирный, нос горбатый, чуть приплюснутый, а подмигивающие глазки были окружены бесчисленным множеством морщин и морщинок, которые веером расходились из уголков глаз и придавали лицу пронырливый и в то же время добродушный вид.

Наряжен он был в черный бархатный камзол с большими обшлагами и серебряными пуговицами, обтянутыми кисеей, черные панталоны до колен, черные шелковые чулки и черные же башмаки с большими черными розетками. По-видимому, он ценил кружева, ибо в кружевах у него были и грудь и концы шейного платка, а с рукавов и краев панталон свисали густыми складками блондовые брыжжи. Ручки у него были белые, пухлые, сплошь унизанные на редкость аляповатыми золотыми перстнями, так что пальцы все время топырились. Даже на больших пальцах он носил тяжелые, огромные кольца с блестящими каменьями.

Не успев сесть, он спрятал, несмотря на то, что стояло лето, руки в большую меховую муфту, ибо, как он выражался, постоянно мерз руками.

Комната, куда он ввел Ульрика Фредерика, была большая и просторная, со сводчатым потолком и стрельчатыми окнами вверху степы. Посредине стоял большой круглый стол, а вокруг него деревянные стулья, на которых лежали мягкие подушки из красного шелка с длинными, тяжелыми кистями по всем четырем углам. В столешницу была вделана серебряная плита, где черной финифтью были изображены двенадцать знаков Зодиака, планеты и важнейшие созвездия. С розетки посреди свода свисали нанизанные на шнур страусовые яйца. Пол был выстлан плитками, размалеванными в серый и красный цвет, а перед дверью, у самого порога, были вогнаны в половицу старые подковы, расплющенные треугольником. Большая ветка коралла стояла под одним окном, темный резной дубовый шкаф, обитый латунью, — под другим. В углу помещалась восковая кукла в человеческий рост, изображавшая арапа, а вдоль стены лежали глыбы свинцовой и медной руды. Арап держал в руке сухую пальмовую ветвь.