Йенс Якобсен – Фру Мария Груббе (страница 26)

И вдруг все совершенно изменялось.

Каждый нерв напряжен от сильнейшего возбуждения, в каждой жилке биение жизнелюбивой крови, а воображение, как воздух в пустыне, переполнено пестроликими видениями и дурманящими миражами.

В такие дни Мария чувствовала себя узницей, которая с нетерпением глядит, как ускользает юность, весна за весной, течет мимо, не принося ни плода, ни цвета, тусклая и унылая, и знает одно: гинуть да гинуть, но никогда не возвращаться. И казалось ей, будто отсчитывают ей всю сумму времени, по грошику за час; как только пробьют часы, с последним звоном падает, звякая, к ногам ее грошик, ломается на кусочки, крошится и превращается в прах. И тогда от мучительной тоски по жизни она была готова ломать себе руки и кричать, как на пытке.

Редко показывалась она при дворе пли у родственников, ибо этикет требовал, чтобы она больше сидела дома. А поскольку она не очень-то была расположена радушно принимать гостей, то вскоре к ней перестали ездить и она была полностью предоставлена самой себе.

В итоге, от всех этих тоскливых раздумий и грусти не замедлила явиться какая-то ленивая истома, и дни и ночи кряду Мария валялась в постели, стараясь поддерживать то полубодрствующее-полудремотное состояние, которое порождало сказочные грезы, далеко превосходившие по отчетливости туманные видения здорового сна. Эти грезы были почти действительностью и желанной заменой жизни, которой Марии недоставало.

День ото дня становилась она все раздражительнее, даже малейший шум причинял ей боль, и у нее появлялись необычайнейшие фантазии, внезапно возникали сумасшедшие желания, которые могли заставить сомневаться, в здравом ли она рассудке.

И правда, пожалуй, до сумасшествия оставался только шаг от овладевавшего ею странного сладострастного влечения совершить какой-нибудь отчаянный поступок лишь для того, чтобы совершить его, а вовсе не потому, что у нее был хоть малейший повод пли даже хоть сколько-нибудь действительное желание.

Случалось иногда, стояла она у открытого окна, прислонясь к косяку, и смотрела в глубину — на мощеный двор, и вдруг ее трясло от искусительного желания броситься туда, вниз, лишь для того, чтобы это сделать. Но, сделав воображаемый прыжок, она в тот же миг испытывала острое холодное колотье, которое бывает, когда прыгаешь с высоты, и кидалась прочь от окна в самую глубь комнаты, дрожа от ужаса и представляя себе, как она, вся в крови, лежит на жестких камнях, и виделось ей это так явственно, что нужно было опять подойти к окну и посмотреть вниз, чтобы прогнать видение.

Менее опасной и несколько иной природы было страстное желание, которое ощущала Мария, когда иной раз нечаянно взглядывала на свою голую руку и почти с любопытством рассматривала, как разбегаются под белой прозрачной кожей голубые и темно-лиловые прожилки, — страстное вожделение впиться зубами в эту пухлую выпуклую белизну. И, повинуясь своей страсти, Мария на самом деле, как свирепый звереныш, вгрызалась зубами, оставляя метку за меткой, но как только становилось по-настоящему больно, переставала и принималась ласкать и баюкать бедную, изувеченную ручку.

А то ей ни с того ни с сего взбредало на ум сорваться с места, уйти и раздеться догола для того только, чтобы закутаться в стеганое красное шелковое одеяло и ощущать прохладное скользкое прикосновение гладкой материи, или чтобы провести ледяной сталью клинка по обнаженной спине.

Таких причуд было у нее много.

После четырнадцатимесячного отсутствия Ульрик Фредерик возвращается наконец домой.

Это было как-то ночью, в июле. Мария не могла заснуть, лежала и прислушивалась к ленивому посвистыванию ночного ветерка, ей не давали покоя тревожные мысли.

За последнюю неделю она ждала Ульрика Фредерика с часу на час, с минуты на минуту, желая, чтобы приехал, боясь, что приедет. Будет ли все по-старому, через четырнадцать-то месяцев? То ей казалось — да, то — нет. Она и теперь еще не могла простить ему эту самую поездку в Испанию, так она постарела за это время, стала такая унылая да вялая. А он-то вернется, привыкший к блеску и суете, еще свежее и моложе, чем прежде, совсем юноша, и увидит, как она побледнела и поблекла, как тяжело у нее на душе и как она ноги волочит, совсем не та, не прежняя. И с первой же встречи будет он с ней как чужой, будет холоден, а от этого она только еще больше оробеет, и отвернется он от нее, но она-то от него никогда не отвернется, ни за что, ни за что! Нет, нет, она будет ему как мать, глаз с него не спустит. А когда ему на белом свете не поздоровится, он придет к ней, и она будет его утешать, будет с ним ласкова, будет ради него терпеть лишения, страдать и плакать, все ради него сделает.

Потом ей снова казалось, что стоит ей лишь увидеть его, как все пойдет по-старому — ну да! Будут они носиться по комнате сломя голову, как проказливые пажи, галдеть и беситься, а стены отзовутся эхом визга, хохота и радостных криков, а по углам зашепчутся поцелуи.

Думая об этом, Мария погрузилась в легкую дрему, и в сон вторглись шум и возня, а когда она проснулась, шум еще продолжался: быстрые шаги гремели на лестницах, заскрипели ворота, хлопали двери, на улице загрохотали кареты и подковы зацокали по мостовой.

«Он!» — подумала Мария, вскочила, сорвала с постели большое стеганое одеяло и, закутавшись в него как в плащ, помчалась по комнатам. В горнице она остановилась. На полу стояла в деревянном светце сальная свеча, несколько свеч в шандалах уже были зажжены; совсем захлопотавшись, слуга недоделал дела и куда-то убежал. В предзалье разговаривали. То был голос Ульрика Фредерика. Мария задрожала от волнения.

Распахнулась дверь, и ворвался в шляпе и плаще — он, хотел схватить ее в объятия, но успел поймать только руку, потому что Мария отпрянула назад. Он показался ей совсем чужим, она не могла понять, что на нем за одежда… Он так загорел и пополнел, а под плащом у него был диковинный наряд, каких она отродясь не видывала. То была новая мода: длинный жилет и камзол с меховой опушкой. От этого фигура его совершенно изменилась и стала еще неузнаваемее.

— Мария! — вскричал он. — Девочка моя любимая! — И рванул ее к себе так, что у нее хрустнуло запястье и она застонала от боли. Но Ульрик Фредерик не заметил этого. Он был изрядно пьян, ибо ночь была не из теплых и на последнем постоялом не раз они в рюмочку заглянули.

Что толку, что Мария противилась? Он целовал ее и хлопал по спине яростно и безудержно. В конце концов она вывернулась и побежала в соседнюю комнату. Щеки у нее пылали, грудь колыхалась. Но потом она одумалась, решила, что это будет, нечего сказать, хороша встреча, и вернулась.

Ульрик Фредерик, ошарашенный и совсем сбитый с толку, стоял на том же месте, разрываясь на части между стремлением заставить захмелевшую голову сообразить, что же все-таки происходит, и тщетным старанием отстегнуть крючок у шейной пряжки плаща. Но и мысли его и руки были одинаково беспомощны; когда же Мария вернулась и высвободила его из плаща, он смекнул, что все происходящее, наверно, просто шутка, и разразился заливистым рокочущим хохотом. Покачиваясь и пошатываясь, он хлопал себя по ляжкам, корчился и извивался, лукаво грозил Марии пальцем, похохатывал радостно и добродушно, надумав, видно, сказать нечто уморительно потешное, оно вертелось у него уже на языке, и он было начал, но никак не мог выговорить и наконец, обессилев и изнемогая от припадка давившего его хохота, бухнулся в кресло, хрипя, отдуваясь и охая ото всей этой уморы, а по лицу у него расплылась широкая блаженная улыбка.

Мало-помалу улыбка уступала место какой-то сонливой серьезности, Ульрик Фредерик поднялся и зашагал по комнате молчаливо, недовольно и величественно. Встал наконец в позу у камина, прямо перед Марией, уперев одну руку в бок, а другой опираясь на карниз, и, все еще грузный с великого похмелья, надменно мерял Марию мутным взглядом.

Заплетающимся языком пьяного он разглагольствовал долго и путано о собственном величии, о почестях, оказанных ему за границей, и о том, какое это счастье для Марии, дочери заурядного дворянина, быть супругою человека, который, только пожелай, мог бы взять за себя даже и принцессу крови; засим безо всякого повода он перескочил на то, что хочет быть у себя в доме хозяином, и грозился Марии, чтобы она слушалась, с первого же слова слушалась: он не потерпит никаких резонов, чтоб она у него ни-ни — и пикнуть не смела! Как он ее ни возвысил, а все же она навеки останется его рабой, этакой маленькой рабыней, маленькой миленькой рабынечкой. И тут он разнежился, как играющая рысь, плакал, ухмылялся, заигрывал и приставал к Марии с назойливостью пьяного, с вульгарными словами о любви и грубыми ласками — неизбежными, неотвратимыми.

На следующее утро Мария проснулась намного раньше Ульрика Фредерика. Почти с ненавистью рассматривала она существо, спавшее рядом с ней. Запястье у нее распухло и ныло после вчерашнего насильственного приветствия. Лежал он, закинув сильные руки под большой лохматый затылок; беспечно, вызывающе-дерзко дышала широкая грудь, а ленивая, сытая усмешка застыла на багровых, влажных, лоснящихся губах.

Глядя на него, Мария побледнела от досады и зарделась со стыда. Почти как чужой для нее после долгой разлуки вторгся он, настаивая чуть ли не кулаком на ее любви, как на своем законном праве, надменно уверенный в полной преданности и привязанности ее души, как бывают уверены, что застанут мебель на том же самом месте, где она стояла, когда выходили из дому. Уверенный, что без него скучали, уверенный, что тоскливые жалобы срывались у нее с губ и летели к нему на чужбину, уверенный, что все ее желания сводились к тому, чтобы он сгреб ее в охапку.