Йенс Якобсен – Фру Мария Груббе (страница 25)

Когда они уселись и обменялись первыми любезностями, Ульрик Фредерик спросил у Бурри — они говорили по-французски, — не пожелает ли тот мудростию своею и опытностью воспомоществовать также и тайнопытателям в земле датской.

Бурри покачал головой.

— Знаю я, правда, — ответил он, — что тайное искусство имеет в Дании знатных и могущественных почитателей, но скольких же я напереобучал государей светских и князей церкви! И если не всякий раз неблагодарность видел и малое к себе уважение, взамен ожидаемой награды, то встречал зато столько превратных суждений и бестолковости, что вряд стану впредь рядиться в личину наставника столь высокородных школяров. Неведомо мне, по какой regula [31] или методе производит свои опыты его величество король датский, а следственно, слова мои ни разуметь его, ни хулы на него содержать не могут, но смею заверить, что попадались мне господа из самого наивысокороднейшего дворянства, даже князья и помазанники-самодержцы, столь несведущие в historia naturalis [32] или materia magica,[33] что и у зауряднейшего шарлатана базарного не бывает такого мужичьего суеверия, как у них. С легкостию склоняли они слух свой даже к повсеместному постыдному поверью, гласящему, что выделывать золото — все равно что сонное питье или пилюлю лекарственную изготовить; лишь бы раздобыть правильный рецепт — а там мешай все вместе, ставь на огонь, скажи formulam,[34] и извольте — готово золото! Этакое поверье пошло от ловкачей урвать толику и от лиц невежественных — сгинь они окаянные! Ужель такие люди не разумеют, что будь сие правда, так мир утопал бы в золоте? Пусть, как некие добрые сочинители, и верно с полным правом, полагают, что, согласно особому уставу природы, лишь малая доля материи может быть очищена и превращена в золото, — все равно нас затопило бы. Нет, искусство делать золото есть искусство трудное и дорогостоящее. Надобна удачливая рука, должны наличествовать некие особые констеллации и конъюнкции, чтобы золото валом валило. Не всякий год материя равно златоплодна, нет, нет! Поразмыслите только, что сие вам не простая destilatio [35] или sublimatio[36], но дело касается претворения естества. Да уж если на то пошло, осмелюсь выразиться — содрогаются скинии духов природы всякий раз, когда частица чистого червонного золота высвобождается из тысячелетних объятий materiae vilis[37].

— Но, — сказал Ульрик Фредерик, — уж простите, что спрашиваю об этом, а не подвергаешь ли опасности и гибели душу, занимаясь подобными тайными науками?

— Нет, нет! — живо возразил Бурри. — Что это вам вздумалось? А где вы найдете большего мага, нежели Соломон, чьи печати, и великая и малая, чудесным образом сохранены нам и до нынешних времен? А кто наделил Моисея даром волшебства? Не Саваоф ли, дух бури, Устрашающий?

И он прижал камень в одном из перстней к губам.

Ну, разумеется, — продолжал он, — знаем мы великие имена Тьмы и грозные опасные слова, и даже зловещие тайные знаки, кои, буде их употребить во зло, как то делают разные ворожейки, колдуны и знахари, вмиг наложат на заклинателей узы геенны. Ну, а мы-то, мы призываем их лишь ради того, чтобы освободить святую праматерию от нечистой заразы и совокупления с тленом земным и пеплом. Ибо это вот и есть золото. Золото есть первичное изначальное естество материи, которая существовала, чтобы давать свет, прежде нежели солнце и луна были утверждены на своде небесном.

Долго еще они беседовали об алхимии и других тайных науках, пока Ульрик Фредерик не спросил, не составил ли Бурри ему гороскоп с помощью записочки, которую он переслал с Оле Борхом несколько дней назад.

— В общем, — ответил Бурри, — я мог бы вам, пожалуй, сказать, что вам предуготовано, но если расположение звезд не определить в тот же самый час, когда ребенок родился, то не все мелкие знаки будут учтены и на вывод, следственно, можно лишь весьма мало полагаться. Однако же я кое-что да знаю. Родись вы бюргером и будь вы в скромной должности лекаря, я имел бы поведать вам одни приятности, теперь же вашему земному пути далеко до ровного. В некоторых смыслах приходится весьма сожалеть, что на свете завелся такой порядок, по которому большею частью сын у ремесленника и бывает ремесленником же, купеческий сын — купцом, крестьянский сын — крестьянином, и так далее во всем. Ибо злосчастие многих имеет свою причину единственно в том, что они избирают себе иную часть, нежели предуказанная им при рождении расположением знаков Зодиака. Если, к примеру, тот, кто рожден под знаком Овна в начале фазиса, пойдет по военной части, то ни в чем ему удачи не будет — ни раны, ни малое чинопроизводство, ни смерть в молодых летах не минуют его. А если приложит он руки к ремеслу золотых дел мастера или же гранильщика, то все у него пойдет как по-писаному. Тому, кто рожден под знаком Рыб, в первом фазисе, надлежит землепашествовать пли же, если он богат, разжиться добрыми угодьями. Тот же, кто рожден в последнем фазисе, пусть пытает счастья на море, будь он хоть простой паромщик, хоть адмирал. Телец в первом фазисе благоприятствует людям военным, в последнем — адвокатам.

Близнецы же, под которыми родились вы, благоприятствуют, как я уже сказал, medicis [38] в первом фазисе и купцам во втором. Однако дайте-ка мне теперь посмотреть вашу руку!

Ульрик Фредерик протянул ладонь. Бурри отошел к треугольнику из подков и потер об них башмаки, будто канатный плясун подошвы о наканифоленную доску, прежде чем стать на канат. Потом стал разглядывать руку.

— Так! — заговорил он. — Линия славы, вижу, целая длинна и тянется насколько возможно, по не достигает короны. Линия счастья на некое время тускнеет, но потом проясняется все больше и больше. А вот линия жизни… выглядит она, к прискорбию моему, совсем дурно. Вам должно, и весьма, остерегаться, покуда не минет вам двадцать семь, а до сего возраста жизнь ваша будет угрожаема сурово и тайно. Но затем линия проясняется, крепнет и доходит до глубокой старости. Однако дает она лишь одно ответвление… впрочем, нет, вот рядом и еще одно, поменьше… Да, будут у вас наследники от двух браков, непременно будут, но от двух браков, и будет их мало.

Он выпустил руку.

— Слушайте, — сказал он строго, — грозит вам опасность, а откуда — не вижу, ясно лишь, что не на войне. На случай падения или иной какой беды в дороге, возьмите-ка вот эти трехгранные малахиты. Они особенного сорта. Поглядите, у меня самого в этом перстне такие же. Они хорошо предохраняют от падения с лошади или если опрокинется карета. Возьмите же их с собой и носите прямо на голой груди или, если дадите оправить их кольцо, то уберите позади золото, затем что они должны касаться тела, коль скоро предназначены охранять. А вот, изволите видеть, яшма-камень. На нем имеется как бы подобие некоего дерева. Камень сей весьма редок, изящен и есть доброе средство противу коварного удара острым оружием из-за угла или жидкой отравы. Еще раз молю вас, сударь, остерегайтесь, милый мой юноша, да хорошенько, особливо женщин. Доподлинно не ведаю, но есть знаки, указующие, что опасность блеснет в руке женщины. Только доподлинно этого я не знаю, это не наверняка. Посему остерегайтесь также лукавых друзей и плутоватых слуг, холодных вод и долгих ночей.

Ульрик Фредерик любезно принял подарки и не преминул на следующий день послать алхимику драгоценную нашейную цепь в благодарность за добрые советы и за добрые охранные камни.

После этого поездка продолжалась без остановок до самой Испании.

Тихо, тихо стало на подворье в тот весенний день, когда цокот подков замер вдали. Кончилась сутолока расставания, но еще настежь стояли все двери, еще не убран был стол, за которым откушал Ульрик Фредерик; как скомкал он и швырнул салфетку, так и валялась она возле его куверта, а по всему полу еще виднелись мокрые следы от его ботфорт.

Вот там, у высокого трюмо, он прижал ее к груди, без конца целовал на прощанье и старался утешить клятвенными обещаниями, что они вскоре свидятся.

Невольно подошла она к зеркалу, словно хотела посмотреть, не удержало ли оно тот образ, который она видела минуту назад, когда Ульрик Фредерик обнимал ее. Но из-за светлой, прозрачной глади зеркала двигалась навстречу ее вопрошающему взору одинокая унылая фигура и бледное заплаканное лицо.

Внизу запирали ворота, слуга убирал со стола, а Нерошка, Пассандо, Пустолай и Дельфин, его любимые собаки, сидевшие взаперти, бегали теперь по комнате, жалобно повизгивая и обнюхивая следы. Мария хотела подозвать их, но слезы душили ее. Пассандо, огромный лисодав, подошел к ней. Опустившись на колени, Мария похлопывала его и гладила, но пес только помахивал рассеянно хвостом и смотрел на нее в упор удивленными глазами, и скулил, и скулил, и скулил.

Те первые дни… И как же все было пусто и грустно, как лениво бежало время, и как тяжко угнетало ее одиночество, и как потом иной раз тоска была словно соль на открытую рану — как ножом резало!

Да, так было в первые дни, но когда это перестало быть внове и по-прежнему наваливалось все сразу: мрак и пустота, тоска и печаль — день за днем — как тяжелый снегопад, когда валятся хлопья за хлопьями, медленно ниспадающая пелена — одна за другой, — тогда на нее находили странная безнадежная вялость и спокойствие, даже какая-то бесчувственность, которая располагается поудобнее под сенью скорби.