Йен Макдональд – Чага (страница 7)

На выпускной приехали отец и Реб. Первая среди сокурсников, она поднялась на сцену, чтобы получить свою степень. Когда отец отпустил шутливое замечание о ее свирепости, Габи была поражена. Она никогда не считала себя свирепой. Она была фрустрированной визионеркой. На следующий день она обосновалась в стеклянном зверинце лондонского офиса «СкайНет» посреди архитектурных поллюций Доклендс[13]. Пусть ей достался пост младшего редактора в отделе экономики, это все равно был еще один шаг на юг.

Чага продолжала расползаться со скоростью пятьдесят метров в день. Габи отмечала ее продвижение на большой карте Африки, висевшей на стене квартиры. Она прикалывала к карте фотографии: слоны на фоне снегов Килиманджаро; воздушные съемки огромного диска разноцветной мозаики, сброшенного на бурые ландшафты северной Танзании. Ни друзьям, ни мимолетным любовникам не дозволялось видеть ее маленький храм Чаги. Она не боялась, что ее сочтут ущербной, – просто он принадлежал ей и только ей. Другие бы его осквернили.

Среди небоскребов Лондона она маневрировала, манипулировала, просачивалась вверх сквозь плотную иерархию «СкайНет», точно грунтовые воды в артезианском бассейне. Открывались возможности, предлагались повышения – Габи их отпускала. Они были слишком простыми, а она была не готова. Все еще оставалась вероятность провала. Он бы ее убил. Она сделает ход лишь тогда, когда победа будет гарантирована, пусть каждый день ожидания и становится еще одним миллиметром вогнанной под ноготь иглы.

Шестьсот сорок миллиметров. Шестьсот сорок молчаливых всхлипов раздражения. И поскольку она чтила свою звезду, ее звезда почтила ее. Должность была скромной; если бы она открылась не на найробийской станции, это считалось бы понижением, а Габи – фатально сверхквалифицированной. Это стало третьим шагом, шагом в сторону, который уносит тебя через горы, моря и пустыни в страну сокровенного желания.

Она подала заявку, взыскала все давние долги и вернулась домой, в Ирландию. Ответ был на мониторах Дома смотрителя, когда она вошла в дверь и ее встретили скачущий, виляющий хвостом черный Пэдди и рыдающие, обнимающиеся Реб и Ханна.

У нее была неделя на то, чтобы получить визы, сделать прививки, провести исследования, собрать вещи, обновить гардероб и забронировать билеты. Отец поднял ее бронь в «Кения-Эйрвейс» до представительского класса.

– Если ты не вернешься, то улетать надо стильно, – сказал он. – Лучше перелет первым классом, чем транспортировка первым классом. – И он быстро отвернулся, чтобы Габи не смутилась при виде его чувств.

Перед посадкой он вручил Габи подарок. Тот был завернут в темно-синюю бумагу с узором из звезд, лун и окольцованных планет.

– Откроешь в полете, – наказал он, а потом крепко, бородато обнял ее, поцеловал и подтолкнул к зоне досмотра. Когда самолетик местной авиалинии выровнялся в воздухе и Северная Ирландия превратилась в кромку белой пены на черных камнях, Габи развернула подарок. Это была мини-дисковая вижн-камера; прекрасная миниатюрная вещица, заряжающаяся от солнца, – последнее слово техники. Под ней лежал шарф с логотипом «Манчестер Юнайтед». «На высоте 2000 метров бывает холодно, даже на экваторе, – гласила записка. – С любовью, Реб».

Ее разбудил ритмичный стук. Тук-ту-ту-тук тук тук. Тук-ту-ту-тук тук тук. Тук-ту-ту-тук тук тук.

Габи вздрогнула и вынырнула из сна. Комнату заполняли фиолетовые сумерки. Она не знала, утренние это сумерки или вечерние. Она не знала, что это за комната и как она оказалась в очень большой кровати под липкой простыней. Она не знала, почему ей так жарко.

Она кое-как выбралась из кровати и осторожно открыла дверь. На старомодном ковре стоял ее чемодан. Габи посмотрела налево, посмотрела направо. Никаких следов того, кто его здесь оставил и разбудил ее стуком, – а ведь коридор был очень длинным. Она быстро выскочила из номера и забрала чемодан. Багажные ярлыки оказались крайне интересными. Пока она спала, ее чемодан слетал до Маврикия и обратно.

Отойдя от джетлага, Габи Мак-Аслан захотела выпить. Неплохо было бы и поесть, но в гостиничных барах полезные люди встречаются чаще, чем в ресторанах. Хемингуэевский китч. Шкуры зебр на стенах, печальные головы антилоп, молящие о сочувствии. Копья и щиты, и фотографии великих белых охотников и их мемсаиб[14], сидящих на подножках древних автомобилей с мертвыми животными у ног. Разумеется, плетеные столики и стулья. Черный персонал, белые клиенты. Чувствуя, что бросается в глаза в своей модной шелковой блузке, джодпурах и сапогах для верховой езды, Габи Мак-Аслан подошла к бару. Невысокая крепко сбитая женщина с тусклыми светлыми волосами до плеч сидела на стуле и разговаривала с барменом. На ней была безрукавая клетчатая рубашка, обрезанные камуфляжные шорты и байкерские сапоги. Она выглядела единственной, кроме Габи, профессионалкой в зале, полном приехавших поглазеть на Чагу.

– Простите, а что здесь пьют? – спросила Габи у бармена.

– Здесь пьют это, – сказала блондинка. Она толкнула по стойке бутылку. На этикетке был слон. – Единственное пиво с изображением фабрики на бутылке. Старая шутка. – У нее был ярко выраженный славянский акцент. – Я тебе куплю. Мозес.

Бармен подбросил запотевшую бутылку и открыл ее зубами.

– Slainte agus saol,[15] – сказала Габи своей новой собутыльнице.

Они чокнулись бутылками.

– Больших болтов и крепкой водки, – провозгласила блондинка.

На вкус пиво ничем не напоминало слоновью мочу. Пьешь из горла. И двадцати четырех часов здесь не провела, а уже согрешила против катехизиса Т. П.

– У тебя смешной акцент, – заметила блондинка. – Знаю большинство английских акцентов, но твой…

– Северная Ирландия. Norren iron на местном диалекте.

– Норрен айрон, – повторила невысокая женщина; в ее устах это звучало почти по-японски.

– Русская? – предположила Габи.

– Нет! – взорвалась блондинка. Она распахнула свою клетчатую рубашку. Под ней была застиранная майка с изображением взлетающего реактивного самолета и какой-то надписью кириллицей. – Сибирячка. Горжусь этим. Запомни.

«Сибирск» – вот что было написано на майке. Ты об этом читала, Габи Мак-Аслан. Отпрыск «Аэрофлота» в первом поколении. У них монополия на воздушные перевозки для ЮНЕКТА. Сегодня утром они едва не превратили тебя в огненный шар, несущийся со скоростью пятьсот километров в час.

– Я сегодня тесно сблизилась с одним из ваших товарищей на подлете к аэропорту Кеньятты, – сообщила Габи.

Сибирячка презрительно усмехнулась.

– Чертовы сто сорок вторые. Пять кэмэ, чтобы сесть, и еще десять, чтобы взлететь. Скука скука скука. На сто сорок втором заняться нечем, только сидеть и пить весь долбаный полет. – Она похлопала по самолету на своей майке: тупорылому реактивному высокоплану с Т-образным хвостом и большим двигателем на каждом крыле. – Ан–72Ф. Вот это – самолет. Куда угодно долетишь. Вообще куда угодно. В этом городе полно старых белых пердунов-охотников; они вечно трещат про то, как в прежние денечки везде летали на «сесснах». «Сессны». Игрушечные самолетики. Модельки с моторами. Поверь: куда бы ты ни долетела на паршивой «сессне», я долечу туда на АН–72 – настоящем самолете.

– Вы летчица.

Сибирячка улыбнулась со смесью гордости и скромности, которую Габи знала и уважала. Ей нравились люди, которые делали свою работу, какой бы возвышенной или низменной она ни была, гордо и хорошо. Это было маленькое священнодействие – как у тех монахов, что служат Богу, когда моют посуду. Она презирала нечестность; тех, кто покупал и продавал, или паразитировал на других – и не создавал. Только те, кто что-то делал, были настоящими людьми. Габи ощутила, как проникается симпатией к сибирской летчице.

– Габи Мак-Аслан.

Блондинка несколько раз споткнулась на глоттальной согласной в ее фамилии.

– Что ж, я рада с тобой познакомиться, как бы там ни выговаривалось твое имя. Я – Оксана Михайловна Телянина, из Иркутска.

Бармен выставил еще пару слонов. Они чокнулись бутылками и выпили за дружбу Сибири и Ольстера[16]. Она пьет и одевается как мужчина-гей, подумала Габи.

– Ты здесь из-за Чаги, да? Конечно, тут все так или иначе из-за Чаги. Туризм или работа?

– Работа. Я из «СкайНет». Завтра приступаю.

– Хорошие люди. Джейк Ааронс – хороший человек. Хороший мужик. Большая потеря. А, они все хороши. Лучше сраной ЮНЕКТА – ну, администрации, которая указывает нам, где можно и где нельзя летать.

– Смерть администраторам.

– И бухгалтерам. Всех к стенке – бах, бах, бах.

Они выпили за массовую ликвидацию административного и счетоводческого классов. На стойке бара выстраивались пустые бутылки. Парад стеклянных слонов.

– Как думаешь, что она такое? – спросила Габи. – Чага?

Маленькая сибирячка выразительно пожала плечами.

– Типа, с другой ли она планеты? Не знаю. Легко говорить про другие планеты, другие миры в космосе, сочинять про них истории и снимать кино, когда они далеко. Когда ты можешь их увидеть, потрогать, пройти по ним – пролететь над ними, – поверить труднее. Слишком близко, понимаешь? Может, это все большая декорация для кино. «Индастриал Лайт энд Мэджик», все дела. Говорю тебе, в этом месте очень трудно верить в инопланетян и другие миры, ага? Кстати, я хотела сказать, мне нравятся твои волосы. – Она осторожно погладила волосы Габи.