Яцек Пекара – Дневник времён заразы (страница 58)

— О, это уж точно, — согласился со мной Баум.

— Другое дело, что многие используют эту болезнь и людской страх в своих гнусных целях, — добавил я. — А из-за этого в простых умах может зародиться подозрение, что они не только наживаются на заразе, но и вовсе ее выдумали. Что уже, разумеется, является явным вздором и неправдой.

Аптекарь ревностно закивал головой.

— Как человек науки… — его щеки слегка покраснели, когда он произносил слова «человек науки», — я сам прекрасно знаю, как легко изречь самую что ни на есть несусветную чушь, и как, в свою очередь, трудно доказать, что это именно чушь.

На этот раз кивнул я.

— Святая правда, — согласился я с ним.

Мы стукнулись кружками и осушили их до дна, а затем немного поболтали об одной очаровательной девушке из «Римской Басни», которую мы оба имели возможность узнать весьма основательно и глубоко. Мы обменялись замечаниями касательно ее способностей и единодушно пришли к выводу, что девушку ждет блестящее будущее. Лишь бы ей удалось сохранить свежесть и красоту, что в ее ремесле было совсем не так-то просто.

— А может, найдет себе какого-нибудь богатого мужа? — сказал Баум, который, по-видимому, был настолько доволен девушкой, что желал ей добра.

— Может, и найдет. — Я кивнул. — Но уж точно не в Вейльбурге. Ведь ни один порядочный горожанин не женится на шлюхе, которую на все лады пользовали его приятели. Он станет посмешищем.

Аптекарь кивнул и вздохнул.

— Но если она заработает немного денег и приедет в Кобленц или Энгельштадт, представится там вдовой или сиротой и будет вести жизнь, не вызывающую нареканий, то быстро найдет охотника на ее прелести, который даже понятия иметь не будет, сколь многие до него ими лакомились…

— Вот именно. — Баум наполнил наши кружки. — Выпьем за предусмотрительность и здоровое недоверие, что велят нам проверять людей, которых мы хотим взять себе в партнеры. Будь то в личной жизни или в делах.

Я с радостью выпил за это, поскольку, как служитель Святого Официума, я, разумеется, считал, что высшая форма доверия — это контроль. Если мы будем присматривать за гражданами, начиная с мельчайших деталей, то лишь тогда мы сможем им по-настоящему доверять. Но до этого был еще долгий путь, и от сей благословенной для человечества мечты нас отделяли многочисленные преграды. Однако я был уверен, что рано или поздно мы эти трудности преодолеем, а ближние поймут, что мы присматриваем за ними, стережем их и наказываем, когда нужно лишь для того, чтобы они были еще счастливее, чем есть.

— Знаете ли, господин Маддердин, к каким выводам я прихожу, наблюдая за этим городом?

— Смею предположить, что к невеселым, — отозвался я.

Он покачал головой с удрученным выражением лица.

— Да уж, к невеселым, — признал он голосом столь же унылым, как и его лицо.

— Поделитесь ли вы со мной своей печалью?

— Отчего же нет? — Он на мгновение задумался, а затем начал серьезным тоном: — Видите ли, наблюдая за настоящим, но зная кое-как историю, я замечаю одно: катастрофа, подобная нынешней эпидемии, срывает с нашей цивилизации маску разума…

Я едва заметно кивнул, поскольку вывод этот показался мне не только вполне обоснованным, но даже более чем вероятным, особенно когда приходилось наблюдать за поведением граждан Вейльбурга.

— Все эти поразительные теории и концепции не только о происхождении болезни, но и о способах ее лечения, — вздохнул он. — Эти слухи и безумные выдумки, повторяемые в стоустых пересказах. Все эти хитрые шарлатаны, безнаказанно паразитирующие не только на людской глупости, но и на простодушной наивности недалеких умов…

Аптекарь покачал головой, и я видел, что мысли о том, как устроен мир, не только не доставляли ему удовлетворения от осознания, что он-то умнее и видит больше и дальше, но пробуждали в нем печаль оттого, что большинство людей не может, подобно ему, испытать благодать благоразумия. Это было, безусловно, благородно с его стороны.

— Люди хотят верить, — объявил я. — Хотят верить, что кто-то готовит некие ужасающие ловушки, дабы их в них изловить. Может быть, когда они полагают, что кто-то посягает на их жизнь, некий страшный, но неузнаваемый и невидимый враг, то чувствуют, что и сами что-то значат? А с другой стороны, они уповают на чудесные способы спасения, потому и подхватывают любой, самый глупый слух и тиражируют его, повторяя в еще более преувеличенном, многократном виде, затуманивая тем самым не только умы ближних, но и сами теряя границу между реальностью и воображением.

Баум выслушал меня внимательно, а затем кивнул и пожал плечами.

— Неужели мы всегда, всегда будем такими глупцами? — с горечью спросил он.

Разумеется, я догадался, что он имел в виду не нас двоих, ибо мы-то как раз принадлежали к просвещенному меньшинству, руководствующемуся принципами логики и дедукции. Но под словом «мы» он понимал человечество в целом, признаем честно, не только тупое, но и с легкостью принимающее любой вздор за истины в последней инстанции.

— Всегда, господин Баум, — решительно ответил я. — Пройдут века, наши могилы зарастут сорняками и осядут, а люди останутся такими же идиотами, какими являются сегодня. Вот только идиотизм их, вероятно, обретет иные, более изощренные формы выражения.

— Быть может, все будет не так уж и плохо. — Я заметил, что мой пессимизм удивил даже его. — Ведь если мы останемся такими же глупыми, как сейчас, то кто знает, не вымрем ли мы в конце концов от этой глупости?

— Уж об этом не беспокойтесь. — Я махнул рукой. — Люди, по правде говоря, глупы и подлы, но благодаря крысиному инстинкту выживания кое-как проскользнули через все века и эпохи. А раз уж они до сих пор не передохли, то уж в будущем непременно справятся. Мы слишком любим совокупление, господин Баум, чтобы вымереть раз и навсегда.

— Этому не возражу, — молвил он.

Тотчас после этого мужчина, сидевший в двух столиках от нас, с громким скрежетом отодвигаемого табурета поднялся с места, после чего, воздев высоко-высоко большую оловянную кружку, произнес с благоговением, голосом зычным и могучим:

— Утешительница скорбящих. Водка.

Он поднес сосуд к носу, с улыбкой понюхал и осушил до дна одним долгим глотком. Затем глубоко вдохнул, схватил ломоть черного, ржаного хлеба — я думал, он его съест, но он лишь понюхал его с блаженным видом и положил обратно на столешницу.

— Утешительница скорбящих, — повторил он, глядя на бутылку.

— Этими словами мы скорее именуем Богоматерь, а не водку, — сказал я сурово, с укором в голосе.

Он фыркнул и пренебрежительно махнул рукой.

— Водка не раз не только утешала меня в несчастье, но и давала моим мыслям новый, творческий огонь. А от Богоматери, да будет вам известно, я никогда подобной милости не удостаивался. Посему простите меня, но скажу честно: водку я предпочитаю Богоматери.

На свете было много инквизиторов, которые немедленно заинтересовались бы этим человеком, приказали бы его арестовать и допросить, а если бы дело пошло хорошо, то тут же раскрыли бы сплотившийся вокруг него еретический заговор. Я, однако, принадлежал к тем, кто обычно махал рукой на пьяный бред. К тому же сейчас, в городе, терзаемом эпидемией, блокадой, жарой и присутствием архидьякона, пьянчужка, несущий вздор в таверне, был поистине наименьшей из забот.

Баум взглянул на меня, ибо ему, по-видимому, было любопытно, как я отреагирую на кощунственные слова пропойцы, но поскольку я больше ничего не сказал, он с любопытством в голосе спросил его:

— А поведайте нам, раз уж вы так красноречивы, какой вы знаете способ не заболеть терзающей горожан кашлюхой?

— Нужно пить очень много водки, — ответил тот с безмятежной пьяной улыбкой.

— Не знаю, насколько этот способ действенен, но, полагаю, весьма приятен, — отозвался я.

— Вот именно. — Он хлопнул в ладоши и с кряхтением сел. — Помочь-то может поможет, а может, и не поможет, но, по крайней мере, если человеку придется умереть, то в лучшем настроении и с меньшим страхом, чем на трезвую голову. А всегда ведь приятно подумать, что в Царствие Небесное мы попадем, весело напевая, а не уныло волоча ноги и с кислой миной.

— Это весьма приятная мысль, — заключил я.

— Ну и пару ладных девок для компании, — добавил он. — Чтобы человек хорошенько при них пропотел.

— Еще бы. — Я улыбнулся. — Многие, пожалуй, согласились бы даже захворать в обмен на столь приятное лечение.

Пьяница снова наполнил свою кружку водкой до самых краев, подозрительно зыркнул на нас, словно опасаясь, что мы попросим его угостить, но поскольку ничего подобного не услышал и не увидел, успокоенный, поднял сосуд и осушил его на этот раз двумя долгими глотками, после которых глубоко вздохнул с блаженным выражением на лице.

— Это точно водка? — тихо удивился Баум. — Этот человек пьет ее быстрее, чем мы воду.

Я встал из-за стола.

— Господин Баум, мне пора. Служба — не дружба. А вы? Идете? Остаетесь?

— Иду, иду, — ответил он. — Что мне тут одному сидеть.

Аптекарь тоже поднялся и, лишь прежде чем выйти, наклонился к пьянице, который неподвижным взором смотрел на стену.

— Желаю вам успехов в лечении против кашлюхи, — бросил он. — Но впредь будьте осторожны в том, что и кому говорите. Ибо, видите ли, вы могли бы наткнуться, к примеру, на инквизитора…