Яцек Пекара – Дневник времён заразы (страница 59)

Любитель водки поднял на него безразличный взгляд, моргнул и сказал, ничуть не смутившись:

— Да можете вы все в Империи меня в задницу поцеловать, ибо я шляхтич и подданный польского короля.

Я рассмеялся и потянул аптекаря за локоть.

— Пойдемте, господин Баум, — велел я.

Разумеется, в словах пьяницы было огромное, огромное преувеличение. Он гостил на территории Империи, а значит, подпадал под законы Империи, и Святому Официуму не было дела, был ли он подданным короля поляков или короля гипербореев. Это были не времена античного Рима, когда достаточно было крикнуть, что ты римский гражданин, чтобы тебя повезли в столицу на императорский суд. Если бы дошло до дела, мы бы его сожгли или повесили, как и любого другого, независимо от того, поляком он себя называл или нет. А на наших кострах шляхтичи горели ничуть не хуже простолюдинов.

Когда я вернулся в Инквизиториум, я решил заглянуть к нашей подопечной и передать ей срочное известие. Я не был уверен, понравится ли ей то, что я собирался сказать, а точнее, говоря по совести, был убежден, что она не примет это с радостью. Но что поделать…

Кинга сидела на кровати напротив Кристиана, и они играли в кости. Мальчик хихикал, когда девушка сильно трясла стаканчиком.

— Кто выигрывает? — спросил я.

— Кто же еще, как не мастер. — Она улыбнулась и взъерошила ребенку волосы.

Я сел на стул.

— У меня добрые вести из дома этого малыша, — перешел я на латынь, чтобы ребенок меня не понял.

— Какие? — Лицо Кинги омрачилось тревогой.

— Его отец умер от кашлюхи. — Я рассмеялся. — Не правда ли, прелестная ирония судьбы, что его постигло то, чего он так боялся и из-за чего выгнал из дома своего маленького сына?

Кинга долго молчала.

— Грех ли, что я радуюсь смерти этого человека? — спросила она наконец, подняв на меня взгляд.

— Боже упаси, милая моя, — отозвался я. — В нашей радости, вызванной смертью злых ближних, нет ничего предосудительного, ибо покуда они живы, они для нас, людей добрых, представляют угрозу и бремя. Глуп тот, кто не радуется, что из его дома исчезла угроза, а с плеч свалился тяжкий груз.

Она слегка улыбнулась.

— Не уверена, что учение монахинь шло в том же направлении, что и ваше, — заметила она.

— О, я инквизитор, так что мне можешь верить, — ответил я. — Но вернемся к делу. Вторая новость такова, что мать этого малыша пришла умолять, чтобы мы отдали ей ребенка…

Кинга поджала губы.

— …как ты сама знаешь, она не только не была виновата в том, что его выгнали, но даже яростно этому противилась, за что и понесла наказание. Она, кажется, искренне предана ребенку. Разумеется, она нам благодарна, но… — Я развел руками. — Сама понимаешь.

На этот раз Кинга молчала очень долго, глядя куда-то поверх моей головы. Однако все это время она бессознательно играла с ребенком, тряся стаканчиком и выбрасывая кости, а малыш вслух считал, сколько выпало очков.

— Я знала, что когда-нибудь его придется отдать, — сказала она грустно. — Разве что если бы оба родителя умерли, — добавила она после раздумья.

Ого, а девица-то не промах, с усмешкой подумал я.

— Ты в том возрасте, когда скоро у тебя будут муж и собственные дети, — сказал я. — Может, этот опыт, то, как ты заботилась и играла с Кристианом, сделает тебя в будущем лучшей матерью?

Кинга вздохнула.

— Детей мне бы очень хотелось иметь, но вот замуж я совсем не тороплюсь, — ответила она. — Жаль, что порядочная женщина не может иметь первого без второго. — Она снова вздохнула. — Может, когда-нибудь настанут другие времена, — добавила она с надеждой в голосе. Потом она тряхнула головой. — Вы не могли бы что-нибудь сделать?

— В деле мужа или в деле детей? — пошутил я. А затем ответил уже совершенно серьезно: — Я не могу удерживать ребенка в резиденции Святого Официума против воли его матери, потому что это будет выглядеть так, будто мы похитили малыша. К тому же, какой в этом смысл? Ты ведь не удержишь мальчика навсегда. Нам не нужны лишние хлопоты в эти тяжелые времена. А когда вернутся мои начальники, у меня с тобой самой будет проблема, что делать. — Я покачал головой. — Попрощайся с Кристианом, объясни ему, что он возвращается домой и снова увидит маму, а я скажу этой женщине, что завтра она сможет забрать сынишку.

— Послезавтра, — быстро бросила Кинга.

— Хорошо. Послезавтра, — согласился я. — Один день никого не спасет.

Я хотел было уйти, но на пороге меня остановили ее слова.

— Каждую ночь мне снится, что я его убиваю, — сказала она. — Я стою так же, как стояла тогда, когда он схватил меня за грудь, только я не даю ему пощечину, а выхватываю нож и вонзаю ему прямо в сердце, — говорила она с холодной яростью в голосе. — А потом проворачиваю рукоять так, что рассекаю ему это сердце надвое. А он лишь глядит на меня, как баран на бойне…

— Слишком суровая кара за обычные заигрывания, — ответил я.

Она помолчала мгновение.

— Вы, наверное, правы, — отозвалась она наконец. — Я хочу убить его не потому, что он меня оскорбил, а потому, что он хочет убить меня. И потому, что я так сильно его боюсь.

Последние слова она произнесла голосом вовсе не жалобным или испуганным, а тоном таким мертвым, словно рассказывала о событии совершенно незначительном и безразличном.

— Страх спасает жизнь, — констатировал я. — Лучше тебе бояться Касси, чем им пренебрегать. Пусть все это наконец закончится, и тогда посмотрим, что с тобой делать.

Говоря «все это», я, разумеется, имел в виду карантин и блокаду города. Пусть наконец вернутся инквизиторы, вооруженные не только документами и полномочиями, но и вооруженным эскортом, и все в этом городе вернется в норму. И тогда же будет проще обеспечить безопасность Кинге и решить ее дальнейшую судьбу.

— Если бы у меня была книга, в которую я могла бы записывать имена и фамилии людей, которых я жажду умертвить. — Она внезапно улыбнулась. — Насколько проще была бы жизнь!

Что ж, мысль была превосходная, и я уверяю вас, мои дорогие, что скорее устала бы моя рука, чем иссякла бы память об именах людей, без которых мир был бы лучше. Уж я бы потрудился во славу Господа!

— У тебя богатое воображение, — сказал я вслух. — Будь ты мужчиной, это могло бы тебе помочь, но поскольку ты женщина, лучше держи свои фантазии в узде.

— А вы, если вам снятся сны, то о чем они? — спросила она.

— У меня нет времени на сны, — отрезал я.

Она мгновение внимательно на меня смотрела.

— Вы солгали, правда?

— С чего бы мне лгать? — изумился я.

Конечно же, я солгал, тем не менее подозрение этой девушки меня удивило. Инквизитору следует верить, независимо от того, что он говорит. Особенно такая молодая девка из простонародья должна была принимать мои высказывания с почтением и верой, будучи благодарной, что я милостиво перекидываюсь с ней словом-другим… А не подвергать сомнению их правдивость.

Внезапно мы услышали быстрый топот на лестнице и столь же быстрые шаги в коридоре. Кинга побледнела и отступила к окну.

— Это Людвиг, девочка, это всего лишь Людвиг, — сказал я успокаивающим тоном.

И действительно, когда дверь отворилась, мы увидели покрасневшего от напряжения Шона.

— Мордимер, прошу тебя, пойдем со мной, — быстро произнес он.

Я кивнул Кинге и вышел вместе с моим товарищем.

— Что ты ей сказал, что она была так напугана? — спросил он.

— Я еще раз предостерегал ее насчет Касси, и когда она услышала твои шаги, то, видимо, подумала, что это его головорезы вломились в наш дом.

Людвиг скривил губы в усмешке.

— Новость, с которой я пришел, хоть и дурная, но не настолько, — молвил он.

Мы спустились вниз, прошли через трапезную и уселись в кабинете.

— Что же это за новость? — спросил я.

— Цолль умер, — объяснил он.

Я резко повернулся в его сторону.

— Они осмелились допрашивать его без нашего ведома? — с гневом спросил я.

— Нет, Мордимер. — Шон пожал плечами. — Он просто умер.

— Такие быки, как Цолль, не умирают вот так просто, как ты выразился, — возразил я.

— Мы пока ничего больше не знаем, — ответил он. — Знаю только, что он умер, и что это произошло не в результате допроса, а просто в камере…

— Но ведь у Касси не было никаких причин убивать Цолля, — сказал я. — Даже наоборот, раз уж он собирался использовать его против города, то должен был заботиться о нем, как о родном брате.