Яцек Пекара – Дневник времён заразы (страница 60)

— Если это была не естественная смерть, то, думаю, ты только что сам ответил себе на вопрос, кто убил Цолля, — заявил Людвиг. — Разве мы не всегда вслед за римлянами спрашиваем: cui bono?

— Оставь меня в покое с твоими римлянами, — буркнул я. Затем на мгновение задумался. — Значит, это ратманы приказали его убить. — Я покачал головой. — Очевидно, что, убегая от волков, из саней выбрасывают самого слабого. А Цолль сейчас и здесь, в этой ситуации, был самым слабым. И вдобавок угрожал каждому из них.

— Именно так, — согласился со мной Людвиг.

Тогда я и рассказал ему о встрече с представителем тонгов и о том, что поручил этой организации убрать свидетелей обвинения. Шон спокойно выслушал мой рассказ, а потом покачал головой.

— Прости, что я это говорю, Мордимер, но ты поступил нерационально. Ты велел убрать нескольких свидетелей вместо одного, предпочтя сложные действия простым. Я бы не удивился, если бы услышал, что Цолля убили не ратманы, а тонги.

— Мне это тоже пришло в голову, — пробормотал я.

— Они поступили правильно. — Он кивнул. — Ты ведь знаешь это, правда?

Я пожал плечами.

— Знаю, — ответил я. — Я просто счел, что жизнь честного городского ратмана стоит больше, чем жизни шести глупых девок, которые вдобавок лживо обвиняют его в преступлениях, которых он никогда не совершал.

Людвиг развел руками.

— Охотно с этим соглашусь, — отозвался он. — Тем не менее, устранение Цолля было сподручнее. Ты хотел, чтобы нельзя было выдвинуть обвинения против горожан, и тебе это обеспечили. Правда, тонги пошли к этому иным путем, но, по меньшей мере, столь же действенным.

Я вздохнул.

— Вроде бы все сходится, — отозвался я. — Что ж, упокой, Господи, его душу, — сказал я, думая о Цолле, и Людвиг торжественно перекрестился.

— Я любил его, — искренне молвил он. — Отличную вырезку он нам присылал каждую неделю, право слово, отличную…

— И что будет дальше? Кто следующий в списке? — спросил я.

Людвиг на мгновение задумался.

— Они ничего не станут менять. Лишь велят девкам рассказывать, что в тех оргиях Цоллю кто-то сопутствовал. Кто-нибудь из знатных горожан. А может, и двое или трое, чтобы не рисковать, что кто-нибудь снова убьет им единственного свидетеля.

— Значит, начнется?

— Да, Мордимер. По-моему, вот только теперь и начнется настоящее веселье.

Я кивнул, ибо был согласен с этим печальным предвидением будущего. Надежда оставалась лишь на одно: что Святой Официум сумеет снять блокаду Вейльбурга, прежде чем следствия развернутся вовсю. Я и так уже был удивлен, что столько дней князю-епископу позволяли хозяйничать в окрестностях и вводить карантин, который распространялся даже на инквизиторов. Честно говоря, я не знал, что и думать об этом, хотя и понимал, что Инквизиторий ведь не решает дела таким образом, что в случае конфликта с тем или иным вельможей мы посылаем вооруженных людей, дабы сломить его сопротивление. Нет, мы пользуемся церковными и имперскими документами, ибо уже давно не кровь, а чернила — наше главное оружие. А если в каком-нибудь уже критическом случае нам действительно понадобится армия, то, уверяю вас, мои дорогие, мы быстро способны таковую собрать. Ибо нигде и никогда не бывает недостатка, с одной стороны, в опытных солдатах, готовых служить за золото, а с другой — у каждого аристократа ведь есть враги, и когда появляется перспектива урвать что-нибудь из его владений, эти враги охотно пользуются случаем. Divide et impera — этот бессмертный принцип древних римлян оставался в силе во все времена, и именно он указывал путь тем, кто хотел вершить судьбы своих ближних.

— Не знаю, почему Официум до сих пор не покончил с этим безумием, — с горечью произнес Людвиг, словно читая мои мысли.

— Видно, епископ хорошо подготовился к баталии и хорошо себя обезопасил, — ответил я.

Шён покачал головой и тяжело вздохнул.

— Так или иначе, сетования нам не помогут, верно? Мы остались с этим бардаком одни и должны справиться сами.

— С Божьей помощью так и будет, — произнес я твердым голосом и похлопал моего товарища по плечу. — Я убежден, что даже если нас оставили начальники, то не оставил нас Бог. — Я широко улыбнулся. — А нужно ли нам что-либо еще для победы?

— И как же мы поможем Богу? — спросил он.

— Пока что распустите слухи, что Касси приказал замучить Цолля до смерти, поскольку Цолль не желал лжесвидетельствовать против других горожан, — решил я.

— Да, это пригодится, — кивнул Людвиг, а затем добавил: — Вообще, сегодня приходят одни лишь дурные вести для города и горожан.

— А что еще стряслось?

— Умерла Регина Кесслер, — объяснил он, вздохнул и перекрестился. — Упокой, Господи, ее душу, ибо это была добрая женщина.

— Регина Кесслер — это та набожная жена ратмана Кесслера, не так ли?

— Она самая, — подтвердил Шён.

— Кашлюха?

— Боже упаси, — покачал головой Людвиг, а потом, подумав, добавил: — Хотя, может, и лучше была бы кашлюха, чем смерть от руки человеческой.

— Ее убили? — удивился я, ибо знал, что Регина Кесслер пользуется большим уважением у простонародья, поскольку была не только очень богата, но и необычайно щедра и, насколько я знал, проявляла к бедным и несчастным людям истинную, а не показную заботу.

— Она была со служанкой в суконных рядах, там ее кто-то толкнул, слово за слово, завязалась ссора. — Людвиг пожал плечами. — Знаешь, в эту жару люди сходят с ума по любому поводу. Ну а потом тот мужчина ее толкнул, — продолжал он рассказ. — А она упала и ударилась головой об угол стены. Даже не пикнула. Сразу… — он махнул рукой, — конец.

Я мгновение молчал.

— Кем был этот человек?

— А черт его знает. Из того, что мне говорили, он в страхе убежал, как только Кесслер упала. Я даже подозреваю, он и не понял, что убил ее.

— Вероятно, нет, — согласился я с ним, а затем снова ненадолго умолк.

— Ты и Генрих скажете своим людям в городе, что Регину Кесслер убил солдат Касси. Пусть разнесут эту весть всем соседям и знакомым.

Людвиг улыбнулся одними уголками губ и кивнул.

— И что он сделал это, дабы запугать горожан, чтобы они были еще более покорны его планам, — добавил я. — А также потому, что ему рассказывали о доброте и благочестии Кесслер, а он из зависти не мог этого вынести.

Людвиг поднял указательный палец.

— Хорошо! — похвалил он. — Пусть зло будет злом во всех своих проявлениях…

— Надеюсь, этот рассказ поднимется в городе, словно волна. — На этот раз улыбнулся и я.

— А если из этой волны родится шторм? — уже серьезно спросил Людвиг.

Это были не беспочвенные опасения, ибо история не раз и не сто раз показывала, что чернь, под которую долгое время подкладывали огонь, способна взорваться именно из-за того, что арестовали или убили кого-то, кого простолюдины ценили и любили.

— Ничего, — сказал я. — Рискнем, ибо такой случай нам больше не представится.

Затем я мгновение молчал, пока наконец снова не поднял взгляд на Людвига.

— Уровень реки сильно упал, правда?

— Как и всегда в засуху. — Он пожал плечами. — Нечему удивляться…

— Так распустите заодно слух, что на высоте Обезьяньего Дворца, в иле, обнажившемся на отступившем берегу реки, нашли двух мертвых молодых девушек. Обе были жестоко искусаны, а следы указывают на то, что это были человеческие зубы.

Шон присвистнул.

— Так и сделаем, если желаешь.

— Перед смертью их, разумеется, обесчестили, — добавил я. — Двух девственниц, таких юных, что они едва в этом году вышли из детских лет. Мать одной из них повесилась от отчаяния, когда увидела тело дочери…

— Уверяю тебя, город будет рыдать горькими слезами по этим бедным девушкам, хотя их никогда и не существовало, — с улыбкой пообещал Людвиг.

Мы оба ведь прекрасно помнили, что правдивые сведения о том, что архидьякон не только любит женщин, но и любит слишком сильно кусать их во время любовных утех, уже и раньше повторялись в городе.

— Дискредитируйте противника, подрывайте его доброе имя и в подходящий момент бросьте его на растерзание презрению соотечественников, — с улыбкой произнес я, цитируя какое-то известное мне произведение, автор и название которого, однако, ускользнули из моей памяти.

— Весьма справедливо, — скривив губы, отозвался Шон. — Именно так и следует поступать.

Со смерти ратмана Цолля минуло два дня, и пока что в деле дальнейших процессов не происходило ничего, что могло бы меня заинтересовать. Я подозревал, что арестованных девок обучают новым показаниям, и был в ярости, что тонги не выполнили моего приказа и не убили этих женщин. Что ж, возможно, устранение Цолля и было шагом логичным и правильным с точки зрения интересов города, но ведь избавление от потаскух, которые тут же выберут себе очередную жертву (или, скорее, эта жертва будет им выбрана и подсказана людьми архидьякона), было бы действием во всех отношениях более полезным.

То, что Касси пока замолчал, разумеется, не означало, что мы могли сидеть сложа руки. Мы принимали донесения, отдавали распоряжения, а также патрулировали улицы, выискивая не столько очаги ереси, сколько просто места и людей, которые могли бы нанести вред городу, как это едва не случилось в случае трагически погибшего и незабвенного каноника Шпайхеля. Сказать, что бродяжничество по закоулкам этой хлебной печи (а может, даже и доменной!), каковой был Вейльбург, доставляло мне удовольствие, было бы, конечно, грубой и бесстыдной ложью. Я просто старался не показывать всем вокруг, сколь великую неприятность доставляет мне необходимость покидать наш дом.