Яцек Пекара – Дневник времён заразы (страница 12)
Мы покачали головами, потому что, действительно, это слово все чаще ходило среди горожан, так что было ясно, что именно оно, а не какое-либо другое, закрепится в памяти. Тем более что все чаще его произносили с неприязнью и страхом.
— Кому суждено умереть, тот умрет, а кому суждено жить, тот будет жить, — сентенциозно заметил Людвиг. — А если немного черни передохнет, то никому от этого не убудет. — Он потер руки и оглядел нас. — Что у нас вообще сегодня на повестке дня? — спросил он, меняя тему. — Знаете, что после того как Мордимер велел вчера выпустить Баума, у нас в подземелье нет ни одного заключенного?
— А ведьмы с кладбища? — удивился я.
— Их отправили в городские темницы, — ответил Шон. — Пусть там гниют, пока их не сожгут. Зачем им у нас место занимать? Да еще и кормить их пришлось бы. — Он махнул рукой. — А так, как сейчас, пусть члены совета беспокоятся.
— Пустые подземелья. — Я покачал головой. — Ну надо же…
— И очень хорошо, — заметил Генрих. — Потому что это значит, что город наш честен и богобоязнен.
— Или это значит, что мы слишком мало усердствуем в работе, — вздохнул Людвиг. — Так тоже можно подумать. А это очень дурно бы о нас свидетельствовало.
— Пусть об этом беспокоится Хекманн, — сказал я, думая о нашем начальнике, командире вейльбургского отряда Святого Официума — Мы, дорогие товарищи, всего лишь винтики в огромной машине Инквизиции, и не знаю, как вы, а я пока что не собираюсь быть чем-либо иным.
— Да, правда, — согласился Генрих.
— Прогуляюсь-ка я к настоятелю Веберу, чтобы расспросить его, не случилось ли чего дурного в его церкви, — объявил я. — Не то чтобы я рассчитывал на какие-то неслыханные сенсации, но мне нужно проверить некоторые доносы.
Я взглянул в окно, освещенное утренним солнцем.
— Не то чтобы мне хотелось выходить в эту жару, — добавил я.
— Вчера одна нищенка у церкви Тернового Венца уверяла меня, что дождь пойдет непременно, — объявил Генрих.
— С чего бы это?
— Говорила, что всегда перед дождем у нее такая похоть на мужчин, что аж скручивает.
Я лишь вздохнул. Конечно, всякий бы желал, чтобы предчувствия нищенки оказались верными, но я не видел большой связи между страстью и будущим дождем. Другое дело — ломота в костях. Здесь не подлежало сомнению, что приступы ревматизма для многих являются безошибочным предвестником перемены погоды.
— Все больше людей уже не чувствуют страха Божьего, — вздохнул Людвиг.
Я кивнул и пожал плечами.
— И когда наступает день, что на них обрушивается беда, они удивляются, — сказал я. — А достаточно было не грешить.
— В наши дни люди рассчитывают, что демоны явятся другим, а не им самим, или, что еще хуже, считают, что нечистые силы — это лишь метафорический вымысел, призванный описывать зло человеческой натуры.
Я грустно улыбнулся.
— К сожалению, именно так и есть, — сказал я. — Быть может, мы были слишком эффективны, Людвиг? Может, мы с таким мастерством обнаруживали и истребляли физические проявления зла, что часть людей просто перестала в них верить, потому что никогда с ними не сталкивалась?
А ведь демоны существовали на самом деле. Не как плод воображения, не как иллюзия, не как аллегорическое определение подлого человеческого поведения, не как обитатели мистических краев, расположенных на границах царства воображения. Они существовали в своей самой что ни на есть физической форме, обладая силой не только развращать умы, но, если хотели, то и разрывать на куски тела. Конечно, их проникновение в нашу вселенную было не таким уж легким, и опытный инквизитор умел прогнать их обратно в не-мир, край, где они прозябали, замышляя преступления и интриги, сражаясь друг с другом, но превыше всего желая человеческих страданий.
— И то хорошо, что люди непоколебимо верят в колдовство, сглаз и проклятия, — добавил Людвиг.
— О да. — Я кивнул. — Даже если говорить об этой беспримерной жаре, с которой мы сейчас имеем дело, то уже из нескольких уст я слышал, что это наверняка проклятие.
— Чье? — заинтересовался мой товарищ.
Я развел руками.
— Как обычно: либо злые ведьмы, либо подлые чернокнижники, — ответил я. — Ведьмы наши собственные, из Империи, а чернокнижники плетут свои искусные заклинания на башнях крепостей Палатината.
— Ах вот как, — улыбнулся Людвиг.
Однако тут же посерьезнел.
— С этим кашлем, — сказал он, — знаешь, тоже уже по-разному люди говорят…
— Можно было догадаться, что этим все и кончится.
— Боюсь, что это еще даже не началось, — ответил он. — Дурно будет, если люди начнут массово умирать от какого-то глупого кашля.
— Хорошо или дурно, — ответил я после минутного раздумья. — Все зависит от того, вызовет ли такая беда в гражданах нашего города благочестивый страх и жажду покаяния за грехи, или же направит их мысли к неправде. Ибо если второе, то эта неправда может проявляться не только в актах публичного глумления над заповедями, но, что еще хуже, и в еретическом оспаривании целесообразности Божьих судов.
— Хотя бы дождь пошел, дай-то Бог, — вздохнул мой товарищ.
Людвиг, как видно, предпочитал твердо стоять на земле, нежели витать на крыльях теологических рассуждений. Но, прося о дожде, он был, несомненно, прав, ибо жара не только неприятна, особенно в закрытых помещениях или на тесных городских улочках. Жара, если она длится слишком долго, способна доводить людей до настоящего безумия. И хотя большинство граждан охотнее всего погружаются в жаркие дни в страдальческий, бессмысленный ступор, у части из них такая погода, если она длится слишком долго, вызывает нарастающее раздражение, заканчивающееся взрывами ярости. А в лучшем случае, изнурение зноем проявляется в недовольстве всем, что происходит на свете, в том числе и поведением ближних. Граждане измученного жарой города могут быть подвержены влиянию демагогов, которые их гнев, направленный против всех и вся, преобразуют и направят так, чтобы он ударил по кому-то или чему-то весьма конкретному. Именно так начинаются беспорядки, бунты и погромы. А стоит помнить, что Вейльбург был сух, словно хвоя, иссушенная на солнце. Факел здесь, факел там — и целые кварталы вспыхнут, как сноп сухой соломы.
Я помнил невыносимость подобной духоты со времен, когда я был лишь начинающим инквизитором и когда я блестяще раскрыл загадку убийцы, орудовавшего в городе, который с исключительной жестокостью и мерзостью убивал молодых женщин. Я хорошо помнил и радость, которую вызвал тогда у граждан первый летний ливень, последовавший за долгим, очень долгим периодом зноя. Временем жары столь мучительной, что она не только захватывала дух, но и отнимала здравый смысл.
— Пусть хоть один день пройдет дождь, и мир сразу всем покажется лучше, — с надеждой в голосе добавил мой товарищ. — И всем станет легче дышать, так может, и этот паршивый кашель пройдет?
ГЛАВА ТРЕТЬЯ
НАСТОЯТЕЛЬ ГУСТАВ ВЕБЕР
Настоятель прихода церкви Меча Господня был одним из нас. Нет, нет, милые мои, не поймите меня превратно: этот священник не был инквизитором, но мы знали, что когда-то, давным-давно, он учился в пресветлой Академии Инквизиции. Призвание, однако, направило его по иному пути, нежели почетная служба инквизитора, и, надо признать, он весьма неплохо на этом вышел. Ибо быть настоятелем в зажиточном, хоть и небольшом городе, всегда было выгодно, даже если район, в котором находился приход, не принадлежал к очень богатым. Но, насколько я знал, священник умел говорить пламенно, и верующие любили слушать его проповеди. А раз любили слушать проповеди, то и чаще, и охотнее бросали деньги в кружку для пожертвований. В церквях царил тот же закон, что и в цирках. Чем милее зрителю были твои трюки, тем охотнее этот зритель тебе платил. Священники, подобные нашему настоятелю, прекрасно знали об этой зависимости и не гнушались ею пользоваться. Но Густав Вебер, кроме того, сохранил теплое чувство к Инквизиции, а поверьте мне, Святой Официум умела отплатить за такое расположение, и я был уверен, что должность настоятеля досталась Веберу не без тактичной помощи инквизиторов. В любом случае, я знал, что насколько он сможет мне помочь, настолько и постарается это сделать.
Я нашел его в главном нефе, когда он зычным голосом отчитывал церковного служку, стоявшего с метлой в руках и опущенной головой. Настоятель был невысок, пузат, с венчиком волос, обрамлявшим красную плешь — вернейший знак того, что в последнее время он не был достаточно осторожен, чтобы на открытом солнце надевать шляпу.
— Да будет прославлен Иисус Христос, — произнес я. — Здравствуй, Густав.
— Магистр Мордимер Маддердин в церкви! Какое необычайное событие! — иронически воскликнул он, после чего нетерпеливо махнул рукой, давая понять служке, что тот может уйти и оставить нас одних.
— Мы, инквизиторы, воздаем Богу хвалу, преследуя врагов христианства, — серьезно ответил я. — Посему порой, стыдно признаться, можем и опоздать на ту или иную мессу.
Он широко улыбнулся.
— Чем могу тебе услужить? — спросил он. — Хочешь перекусить? А может, вина?
— Я, правда, уже позавтракал, но если от чистого сердца дано, то с чистым сердцем и приму, — изрек я.
— Только от чистого, — подтвердил он. — Я тоже с удовольствием позавтракаю во второй раз, — добавил он. — Хотя, может, и не следовало бы мне так себе потакать. — Он похлопал себя по выпирающему животу, туго обтянутому тесноватой сутаной.