Яцек Пекара – Дневник времён заразы (страница 14)

— Дадим этому благородному напитку минутку подышать, — решил он. — А ты мне скажи… ты мне скажи… — Он моргнул. — О чем это я говорил? Ага, что с этим воскресным сожжением на рыночной площади?

— Магистр Кноппе уехал, а он не хотел, чтобы сожжение состоялось без него, — ответил я. — Впрочем, это не будет чем-то из ряда вон выходящим. Так, поймали двух ведьм на раскапывании свежих могил.

— Я слышал, что это обычные кладбищенские гиены, а не ведьмы, — осторожно заметил настоятель.

— В ходе допросов они признались в колдовстве, — решительно ответил я. — Неопровержимо доказано, что они насылали проклятия на соседей, имевших несчастье им досадить. Они также растирали в муку кости, выкопанные из кладбищенской земли, чтобы готовить дьявольский хлеб. Кроме того, они предавались многим другим отвратительным ритуалам, которые были подробно записаны в протоколах допросов. Они убили по меньшей мере двоих младенцев, а нескольких других детей довели колдовством до болезни.

Вебер вздохнул и с грустью покачал головой.

— Откуда в людях берется столько зла? — спросил он одновременно и сентенциозно, и риторически.

— А ты только подумай, сколько бы этого зла было, если бы не инквизиторы, — констатировал я, а затем поджал губы. — Хотя и справедливы слова Писания, гласящие, что жатвы много, а делателей мало.

— И когда вы их наконец сожжете?

— Магистр Кноппе решил, что мы поставим костер во время ярмарки в августе, — ответил я. — Члены совета настаивали на этом сроке, потому что считают, что аутодафе привлечет в Вейльбург больше народу на торг.

— Вероятно, так, — согласился Вебер. — Жаль только, что, скорее всего, большинство явится с целью поглумиться над человеческими страданиями, а не для того, чтобы самим совершить акт покаяния за грехи.

— Пусть думают что хотят, лишь бы боялись, — сказал я.

— А эти несчастные ведьмы хотя бы вернулись в лоно нашей святой веры? — спросил он еще. — Исповедали ли грехи и искренне ли раскаялись?

— Разумеется, — сказал я. — Перед поджогом костра эти обращенные ведьмы прочтут благодарственную молитву во славу инквизиторов, которые позволили им узреть их собственные неправды и вновь привели в лоно Христово.

Настоятель с удовлетворением кивнул.

— Очень хорошо, очень хорошо. Когда мой Иисус торжествует, сердце всегда радуется, — с улыбкой продекламировал он детскую присказку.

Конечно, для ведьм дела сложились очень хорошо, подумал я, потому что благодаря громко выраженному раскаянию в грехах и столь же громко выраженной благодарности инквизиторам их не будут часами подвергать мукам медленного огня, а, одетых в просмоленные платья, они быстро вспыхнут и сгорят за несколько мгновений. Инквизиторы умели ценить раскаяние у виновных, особенно такое, которое выражалось в публичном признании и публичной благодарности.

Вебер наполнил кружки, наливая вино медленно, с благоговением и морща нос.

— Вино нельзя лить как попало, будто это вода или дешевое пиво, — пояснил он, видя мой удивленный взгляд. — А это мозельское уже восьмой год выдерживается и набирает благородства.

— Ну так проверим, насколько оно облагородилось, — сказал я.

Мы подняли сосуды, настоятель попробовал и причмокнул, а затем отпил крошечный глоточек и растер напиток языком по нёбу. Я же выпил свою порцию залпом, потому что меня все время неистово мучила жажда из-за этой душной, солнечной погоды.

— Профан, — пробормотал настоятель с укором в голосе. — Тебе не мешает, Мордимер, что ты глотаешь жизнь со слишком большой жадностью, вместо того чтобы спокойно ее смаковать?

— Это еще что за намеки? — Я нахмурил брови и покачал головой.

— Иногда я исповедую и шлюх, так что случалось, что та или иная упоминала о тебе, — пояснил он.

— Ну хорошо, Густав, не будем попусту мусолить эту, уверяю тебя, смертельно скучную тему. Позволь, я лучше исповедаюсь тебе в том, с какой бедой я к тебе пришел.

Он развел руками.

— Я к твоим услугам. В том числе и в отношении настоящей святой исповеди, к которой я бы тебя сердечно призывал.

Я лишь скривил губы, ибо такие люди, как инквизиторы, не нуждаются в посредничестве священников, когда рассказывают Богу о своих грехах. Для нас, которых Бог поставил так высоко, как только можно поставить человека, не кажется правильным, чтобы мы делились своей жизнью со священниками и еще позволяли им нас оценивать или предписывать нам раскаяние или покаяние.

— В твоей церкви за последнюю неделю не случилось ли чего-нибудь необычного? — спросил я.

— Необычного? — Он улыбнулся. — Кроме того, что я из притвора выгоняю совокупляющиеся парочки, что скорее обычно, чем необычно, и кроме того, что какой-то пьяница упал на семисвечник и поломал мне свечи, ничего более необычного не припомню.

Я кивнул.

— И к тебе не приходили другие инквизиторы?

Он пожал плечами.

— Хо-хо, я уже месяц никого из вас в глаза не видел. — Он внимательно на меня посмотрел. — А к чему эти вопросы?

— Мне донесли, что некая преступная рука подлила яд в кропильницу в твоей церкви.

Вебер нахмурил брови, а затем глубоко наклонился над столом. Костяшки его пальцев побелели.

— Что это за странные вопросы? Что это за фокусы? — спросил он злым, сдавленным голосом.

— Ничего против тебя! — искренне и быстро воскликнул я. — Я скорее пытаюсь убедиться, что имею дело с лживыми обвинениями в отношении одного человека.

— Его обвинили в том, что он отравил святую воду? — уже спокойно спросил настоятель. — Уверяю тебя, что если даже такое гнусное преступление где-то и произошло, то не в моей церкви, по крайней мере, я ничего об этом не знаю. А ведь… — Он пожал плечами. — Кто бы мог знать, как не я?

Я кивнул.

— Я так и предполагал. Значит, никто из прихожан ни умер, ни упал в обморок в церкви, и тебе ни о чем подобном не сообщали?

Он скривил губы.

— К сожалению, я не принадлежу к числу златоустых проповедников, которые умеют так говорить с верующими, что, особенно дамы, кричат и падают в обморок во время проповеди, — заметил он тоном, который, по-видимому, по замыслу должен был быть ироничным, но неожиданно стал удрученным.

Я кивнул.

— Скажи мне еще на милость, раз уж ты живешь здесь столько лет, что знаешь гораздо больше меня о всяких людях и делах. Связан ли мастер Кноппе как-то с аптекарями? С цехом? С кем-нибудь из них?

Священник мгновение иронично на меня смотрел.

— Прошу, прошу, мастер Маддердин собирает сведения о собственном товарище. Нехорошо, Мордимер.

— Если бы Кноппе был в городе, я бы ему самому задал этот вопрос, — холодным тоном ответил я. — Но он уехал в Кобленц. Так что нет никакой тайны в том, что я об этом спрашиваю. Можешь ему повторить, когда он вернется.

— Что ты намерен мне предложить за ответ? — с улыбкой спросил он.

Я вздохнул, потому что можно было ожидать подобной торговли.

— А чего бы ты хотел? — спросил я.

— Небольшую услугу в будущем?

— Пусть будет так, — согласился я. — Но только если твоя информация мне на что-нибудь пригодится.

— Разумеется. — Он кивнул. — Тогда слушай теперь внимательно: любимая племянница мастера Кноппе — жена аптекаря Вольфа. Кноппе даже был крестным отцом их ребенка.

Я покачал головой.

— Они с ума посходили, — сказал я.

— Объяснишь мне, что происходит?

— По секрету?

Он приложил руку к груди.

— Как на исповеди.

Кратко, но в то же время исчерпывающе, как это у меня в обычае и что является свойством умов, острых, как клинок меча, я описал Веберу всю известную мне историю аптекаря Баума. Он выслушал ее внимательно, после чего покачал головой.

— Нехорошо, — подытожил он.

— Конечно, нехорошо, — без труда согласился я. — Я не люблю, когда авторитет Святого Официума втягивают в плетение мелких, подлых интриг в личных интересах.

Я был действительно недоволен, а может, даже лучше сказать, разгневан, и не собирался этого скрывать.

— Так что ты намерен делать?

— Даст Бог, ничего. Или, вернее, почти ничего, — ответил я. — Бауму я посоветую сидеть тише воды, ниже травы и не жаловаться, и, Боже упаси, не искать возмещения, потому что он может только всех разозлить своей наглостью. А Кноппе, когда он вернется, я вежливо напомню, что Инквизиция не служит для запугивания людей, которые хотели бы составить конкуренцию его свояку. И надеюсь, что на этом дело и закончится.