Яцек Пекара – Дневник времён заразы (страница 13)

Мы вышли на задний двор церкви и прошли к внушительному кирпичному дому, окруженному ровно подстриженной, сочно-зеленой живой изгородью. Кусты были сформированы в виде широких наконечников копий. Высокий садовник в потрепанной шляпе подстригал эту изгородь ножницами столь огромными, что ими, пожалуй, можно было бы отсечь человеку голову. Заметив нас, он на мгновение прервал работу, снял шляпу и поклонился. Вебер улыбнулся и сотворил в воздухе крестное знамение.

— Добрая душа, этот мой садовник, — заметил он. — Да и в своем деле разбирается так хорошо, как мало кто.

Мы вошли в здание, и Вебер провел меня в свой кабинет, довольно тесный, темный (ибо с одним лишь маленьким окном на северную сторону) и заставленный не только приходскими книгами, но и обычными печатными изданиями. Вебер, как я знал, был человеком просвещенным и охотно читал не только теологические труды. А в наши дни, во времена все более популярных печатных станков, уже даже обычный настоятель мог позволить себе иметь хотя бы несколько или даже дюжину собственных томов.

— Садись, Мордимер, садись. — Он придвинул мне стул и пригласил жестом.

Сам он высунулся за порог и крикнул во весь голос:

— Кинга! Кинга, девица, где ж ты пропадаешь?

Затем он повернулся ко мне.

— Наказание Божье с этими молодыми, — вздохнул он. — Никогда их нет, когда они нужны. Скажи, Мордимер, мы в молодости тоже такими были? Ветер в голове?

Я улыбнулся.

— Боюсь, у меня самого, к сожалению, не было времени на ветер в голове, — констатировал я. — Но признаюсь также, что стараюсь не думать ни о чем из своего прошлого. Ни о том, что в нем произошло, прежде чем я сподобился прозрения и возжелал стать инквизитором.

Настоятель, кажется, хотел что-то ответить, но внезапно мы услышали приближающийся быстрый топот, и в кабинет вбежала Кинга, которую звал священник. Девушке, как я определил на первый взгляд, было, вероятно, лет восемнадцать, у нее было светлое (но не бледное, а словно озаренное внутренним светом) лицо с мягкими чертами и темно-карие глаза миндалевидного разреза. Золотистые волосы прядями выбивались из-под чепца. Она была почти такого же роста, как я, но если ваш смиренный слуга своей статью напоминает скорее крепкий ствол дерева, то она была гибка, словно тростинка. Может, даже (и это я неохотно признал про себя, учитывая, что девушка и так произвела на меня большое впечатление) слишком гибка на мой вкус. Ибо так уж сложилось, что я предпочитал женщин, чьи формы напоминали песочные часы, а этих плоских, худых или хрупких оставлял ценителям именно такого типа красоты. Но, и это не подлежало сомнению, девушка была прекрасна, словно юная Мадонна с полотен Пьетро Сантанджело.

— Я здесь, уже здесь, — воскликнула она, слегка запыхавшись. — Подать ли что-нибудь отцу-настоятелю и вашей милости? — спросила она и с любопытством взглянула на меня.

Конечно, она не знала, что я инквизитор, так как я не носил служебного облачения, а в выборе одежды всегда старался руководствоваться принципом ничем не выделяться из общей массы. Ибо инквизиторы всегда говаривали, что за миром лучше всего наблюдать, самому оставаясь в тени и выставляя на обозрение толпы скорее других.

— Принеси нам бутылочку мозельского, душенька моя, — решил настоятель. — И скажи Антосе, чтобы приготовила нам каких-нибудь закусок, прежде чем мы сядем обедать.

— Уже бегу. — Кинга одарила нас на прощание ослепительной улыбкой, которая далась ей с естественной легкостью.

— Какая красивая девушка, — искренне похвалил я, когда мы остались одни.

— Умная и добродетельная. — Вебер многозначительно поднял палец.

— Вот же не повезло! — фыркнул я.

— Не каждая служанка настоятеля — его любовница, — сурово и с укором в голосе произнес он. — Открою тебе, что это сиротка, дочь нашего трагически погибшего церковного служки. Хо-хо, а это было давно. — Он на мгновение задумался. — О, такие давние дела… А девушка только что вернулась из монастыря, куда я ее отправил несколько лет назад. И теперь моя цель — удачно выдать ее замуж, пока бедняжка не состарилась. Ибо представь себе, ей скоро стукнет девятнадцать, так что для нее уже самое время! — Он снова многозначительно поднял палец. — А хочу я выдать ее за какого-нибудь порядочного, состоятельного ремесленника или купца. Не за такого негодяя, как ты…

— Ты грешишь поспешностью суждений. — Я шутливо погрозил ему. — А ведь тебе следовало бы знать, что в моем случае под маской ледяного цинизма скрывается душа хрупкая и чувствительная. А то, что я не выказываю этой деликатности всем и каждому, так это лишь из страха, чтобы меня не ранили.

Он покачал головой и демонстративно зевнул.

— Однако что касается этой твоей девушки, — сказал я, — то с готовностью признаю, что она и впрямь так хороша, что ее красота может компенсировать даже отсутствие или скромность приданого. Подобная прелестница любого может в себя влюбить.

На этот раз он кивнул.

— Скажу тебе по опыту исповедника многих девиц, молодых женщин, а также их братьев и отцов: быть красивой молодой девушкой не так-то просто, как многим могло бы показаться, — констатировал он.

Что ж, он, несомненно, был прав. Выдающаяся красота притягивала и благородные, и низменные натуры. Вызывала как добрые, сладкие чувства, так и злые, горькие страсти.

— Лучше быть отцом парня, чем девушки, — продолжал мой спутник. — Потому что парень, пусть хоть куролесит и распутничает сколько влезет, люди скажут, что молод был и глуп, но имеет право перебеситься. А девушка? Слишком мило кому-то улыбнется, не дай Бог, схватит кого-то за руку, и тут же все ее оговорят, что она шлюха, потаскуха, блудница и уличная девка, будь она на самом деле чиста, как сама Дева Мария.

Что ж, не было новостью, что к мужчинам и женщинам относились по-разному как с точки зрения закона, так и обычая. Независимо от того, считали ли мы подобные оценки справедливыми или нет, их просто следовало принять и им следовать. Ибо если бы Бог захотел сотворить людей равными, то именно так бы Он и устроил мир. А раз уж женщинам и мужчинам Он предназначил разные задачи, это означало и свидетельствовало о том, что такова была Его воля. И попытка изменить эту волю и отрицать Божьи замыслы, скорее всего, являлась смертным грехом.

— Именно так. — Я кивнул. — Поэтому самое честное и порядочное для мужчины поведение — это якшаться с одними лишь шлюхами, чтобы достойных девушек из хороших семей случайно не подвергать пересудам злых языков…

Он вздохнул, посмотрел на меня, как врач смотрит на безнадежный случай, выходящий за рамки медицинского опыта.

— Ох, Мордимер, неужели тебе мало юбок? Говорят, что из всех инквизиторов в нашем городе именно ты самый похотливый и самый беспутный.

Я рассмеялся.

— Не стану отрицать, что прекрасный пол всегда производил на меня большое впечатление. Разумеется, если он действительно прекрасен, — тут же оговорился я. — А если женщина к великой красоте добавляет острый ум и чувство юмора, то тогда можно сказать, что изысканное блюдо плотской любви по-настоящему вкусно приправлено.

— И поэтому ты ходишь к шлюхам? — Он нахмурил брови.

— Ты бы удивился, сколько в хороших борделях можно встретить барышень, умеющих красиво держаться в обществе и остроумно изъясняться, — сказал я. — Но помимо всего прочего я считаю, что физическое общение с женщиной подобно трапезе. Иногда хочется изысканного ужина в собственном доме, а порой — быстрого перекуса в городе. Или… — я прищурился, — нескольких перекусов.

— А духовная любовь? — воскликнул он, заламывая руки. — Ведь инквизиторам дозволено принимать святое таинство брака. У тебя могли бы быть жена, дети…

Я улыбнулся и покачал головой. Неужели отец-настоятель, говоря обо мне и ко мне, на самом деле выражал собственные несбывшиеся желания и собственные нереализованные надежды? И разве сильным натурам действительно нужна семья? Разве святая вера и принадлежность к благороднейшей профессии инквизиторов не приносят достаточного удовлетворения, чтобы человеку не приходилось искать иных уз?

— Мы, инквизиторы, столько отдали сердца и души Господу Богу Всемогущему, что в них мало что осталось для людей и человеческой любви, — с серьезностью констатировал я. — Кроме, разумеется, своего рода сердечной привязанности, с которой мы хлопочем о спасении душ наших ближних, — добавил я уже с улыбкой.

— А вот, вот… — вспомнил он. — Что касается спасения души, то я слышал, вы отменили аутодафе в воскресенье. Почему же?

Прежде чем я успел ответить, в кабинет вернулась Кинга, неся на подносе кружки и две бутылки вина.

— На всякий случай я взяла две бутылки, чтобы через минуту снова не бегать в погребок, — с улыбкой пояснила она. — А Антося сказала, что обед будет, когда Бог даст, ни поздно, ни рано, а в самый раз. И чтобы отец-настоятель терпеливо ждал.

Вебер вздохнул, после чего посмотрел на меня.

— Она это только так говорит, управится мигом, раз уж знает, что у меня гость, — сказал он. — А мы что? — Он легонько хлопнул в ладоши. — Выпьем для аппетита.

Кинга оставила нас одних, настоятель занялся откупориванием бутылки, а я указал на вторую флягу, стоявшую рядом.

— Умная девушка, — похвалил я.

Вебер кивнул, понюхал пробку, обнюхал горлышко бутылки.