Яцек Пекара – Дневник времён заразы (страница 16)

— О да, — ответил Пуффмейстер с искренней благодарностью в голосе и утер пот со лба.

Я усадил обоих гостей за стол, а Хельцию послал в погребок за холодным квасом, так как в такую жару он утолял жажду просто превосходно.

— Мы собирались явиться к вам, мастер, втроем, — начал Пуффмейстер, когда уже удобно уселся. — Но, к нашему отчаянию, страху и неутешной скорби, наш товарищ и президент нашего общества, достойный и уважаемый Рупрехт Штольц, скончался от…

— Да будет ему земля пухом, и да светит ему вечный свет, — торжественным тоном вставил Крумм.

— О да. — Пуффмейстер приложил руку к груди и серьезно кивнул, после чего закончил ранее начатое предложение: — …скончался от этой дьявольской эпидемии, которая свирепствует в нашем городе.

— Это печально, — сказал я.

— Да, умер от этого кашля, — мрачно сказал лекарь. — Кашлял, бедняга, кашлял, чуть легкие не выкашлял, плевался кровью, пока наконец не умер, — закончил он еще более мрачным тоном.

Его товарищ презрительно фыркнул.

— Не умер он ни от какого кашля, а его телега на улице переехала, — пренебрежительно заметил он, а затем повернулся ко мне. — Вы не поверите, мастер, как сегодня некоторые носятся по улицам. Еще понимаю: знатные господа. Погибнуть под колесами повозки ясновельможного пана или под копытами его коня — это, может, и не такая уж подлая смерть. — Он мгновение раздумывал и даже покачал головой про себя. — Но погибнуть под колесами повозки какого-то хама, возницы, мчащегося, словно за ним черти гонятся, или под копытами его грязной клячи? Какая досада!

— А я вам говорю, что это было от кашля! — возразил Пуффмейстер, также глядя на меня.

— Между смертью под колесами повозки и смертью от кашля, по-моему, существует легко различимая разница, — заметил я. — Как же так случилось, что вы спорите именно по этому поводу?

— Конь его толкнул, и тогда доктор Штольц упал под колеса мчащейся повозки, ему раздавило голову, вот и конец истории, — заявил Крумм тоном, не терпящим возражений.

Его товарищ испепелил его взглядом.

— Этим бедным человеком, а нашим другом и товарищем, сотрясали приступы кашля, пароксизмы настолько сильные, что он весь шатался. Наконец его бросило на середину улицы, и он упал прямо под колеса мчащейся повозки, — твердо заявил он. — Ясно же, что он погиб от кашля, потому что если бы не этот кашель, он бы спокойно шел по краю улицы, а не по ее середине!

— Я вижу в этом определенный смысл, — согласился я, к неудовольствию Крумма. — Ибо мы должны учитывать не столько сам финал события, сколько причины, которые к нему привели. Потому что если бы, мои достойные доктора, вашего товарища под повозку толкнула ненавистная рука врага, то мы бы ведь обвиняли не возницу, коня или повозку, а именно этого врага.

— А все же можно было кашлять у стены дома! — возразил Крумм. — И тогда он бы благополучно откашлялся, и никакого несчастного случая не было бы. Мало ли людей так поступает?

— С этим мнением я также не могу не согласиться, — ответил я, на сей раз к неудовольствию Пуффмейстера. — И сам я полагаю, что в случае с вашим другом виноваты его неосторожность, недостаток бдительности и неумение предвидеть последствия собственных действий.

Пуффмейстер возмущенно замахал руками.

— В запущенной стадии болезни пароксизмы настолько сильны, что человек, ими пораженный, не в состоянии контролировать собственные действия! — воскликнул он. — Разве мы будем упрекать больного, охваченного судорогами в пляске святого Вита, в том, что он бьется, как рыба в ловушке? Или будем винить его в том, что он откусил себе язык? В данном случае дела обстоят так же!

Я покачал головой и вздохнул, так как понял, что ни этот спор я не разрешу, ни сам даже точно не знаю, что о нем думать.

— Ну хорошо, оставим дело о кашле, повозке и смерти доктора Рупрехта Штольца, — предложил я. — Он ведь гораздо счастливее нас, так как, вероятно, уже воспевает «Осанну» в небесных хорах Господа. Перейдем лучше к тому, чем я могу вам услужить, уважаемые доктора.

В трапезную, пыхтя, вошла Хельция и поставила перед нами кружки и кувшин холодного кваса.

— Кушать будут? — спросила она, глядя, однако, не на медиков, а на меня.

— В такую жару я не думаю, что у кого-то есть аппетит, — вздохнул я. — Но подай нам, на милость, абрикосовый пирог. Попробуете, господа, не так ли?

— Абрикосовый? Всегда с удовольствием, — заметил Пуффмейстер.

Затем он приложился к кружке с квасом.

— О, небесный вкус, — растрогался он.

Тем временем Крумм молча, хотя и жадно, выпил свою порцию и тут же долил себе до краев.

— Вы спрашиваете, чем можете нам услужить, мастер Маддердин, так что в ответ на столь учтивый вопрос я спешу поведать вам о нашей беде. И не службы, разумеется, мы будем от вас требовать, а смиренно попросим об услуге, за которую отблагодарим сторицей, — гладко продекламировал Пуффмейстер.

— В таком случае я весь во внимании, — сказал я.

Лекарь дважды пыхнул, покачал головой и надолго поджал губы.

— Вы имели случай познакомиться, мастер Маддердин, как нам донесли, с одним человеком, новым в городе аптекарем, Йонатаном Баумом, — наконец сказал он.

— Совершенно верно. Так и было, — ответил я.

Я не стал объяснять, при каких обстоятельствах мы познакомились, так как догадывался, а в сущности, был уверен, что лекари прекрасно знают историю этого знакомства. Как, вероятно, знает ее и пол-Вейльбурга. А знал бы ее, наверное, и весь Вейльбург, если бы не то, что большая часть жителей занималась уже в основном кашлюхой и другие дела их не волновали. Не столько, впрочем, они занимались самой болезнью, сколько постоянными разговорами о ней.

— Магистр Маддердин, скажу откровенно от имени всех вейльбургских лекарей, что из того, что мы слышим, из того, что мы видим, и из того, что мы предвидим, этот Баум доставит нам всем очень много хлопот.

Ну-ну, значит, у моего бывшего узника и собутыльника были противники не только в собственном цехе, но и среди медиков. И настолько решительные, что пришли жаловаться инквизиторам. Впрочем, как я полагал, дело было не только в жалобе. Но, разумеется, чего именно они хотят, я узнаю через мгновение.

— Однако городской совет выдал ему лицензию на ведение аптеки, — сказал я.

— И неизвестно, зачем! — Пуффмейстер развел руками. — Хватит нам этих аптек и аптекарей столько, сколько у нас сейчас в нашем маленьком Вейльбурге. Что мы, Кобленц? Энгельштадт? Хез-Хезрон? И так наказание Божье с этими аптекарями, а теперь еще одного нам дали на мучение…

— И богатого, к тому же. — Крумм выставил перед собой худой, узловатый палец. — О, какой это каменный дом он себе купил, негодяй, тот, что со львами… Людям в глаза бросает богатством.

— Богатеть — дело, угодное Господу, — сказал я. — Ибо Писание говорит, что житницы человека праведного наполнены будут обильно всякими благами.

— Да пусть у него будет что угодно, и пусть он этим подавится, — великодушно заметил Пуффмейстер и махнул рукой. — Не в этом дело, а в том, что, во-первых, он мог бы богатеть в другом городе, а во-вторых, почему он должен отбирать заработок у нас, бедняжек, которые и так еле сводят концы с концами?

— И какая на нас лежит ответственность, — гробовым голосом вставил Крумм.

Что ж, глядя на бархат, в который они были одеты, и на золотые перстни на их пальцах, я полагал, что это сведение концов с концами не дается им уж так трудно. А что до ответственности, то наши лекари чаще всего считали, что если пациент выздоровел, то это их заслуга, а если же умер, то это ни в коем случае не их вина, а лишь означает, что так хотел Бог. А с Божьими судами ведь нет смысла спорить, а даже такая дискуссия могла бы быть сочтена за грех.

— В чем конкретно провинился перед вами Баум и почему вы приходите с этой проблемой ко мне, а не к городскому совету? — Я на мгновение замялся. — Ах да, у членов совета вы уже были… — догадался я.

— Были, были, — пробормотал Пуффмейстер. — Нас выслушали, не спорю… и объявили, что совет займется нашей жалобой.

— То есть? — Я нахмурил брови.

— Магистр Маддердин, не будем обманывать себя, пройдут целые недели, прежде чем совет, выслушав стороны и проведя расследование, что-либо объявит.

— Или и не объявит, — вставил Крумм.

— В нашу пользу.

— Или не в нашу, — снова отозвался Крумм.

— А нам нужны решения немедленно, потому что, если можно провести медицинское сравнение, то вызванная болезнью боль терзает нас сейчас, и лекарство, эту боль утоляющее, нужно нам немедленно, а данное через несколько месяцев пригодится нам, как мертвому припарка…

Действительно, я знал, что городские советы, не только, впрочем, в Вейльбурге, часто старались не торопиться с вынесением приговоров, надеясь во многих случаях, что дело разрешится само собой, прежде чем придется принимать решение.

— В чем вы обвиняете Баума? — спросил я.

— Он начал продавать сироп, — пояснил Пуффмейстер, — о котором лживо заявляет, что он лечит кашлюху!

— Баум говорил, что этот сироп лечит болезнь? — Я внимательно посмотрел на медика. — Вы лично слышали это из его уст?

Пуффмейстер замялся, смутился и растерялся.

— Сам-то он так не говорил, — неохотно пояснил он. — Но его зазывалы так кричат на улицах.

— И никто теперь не хочет приходить к нам за советом. И не покупает лекарств, которые мы сами приготовили! — развел руками Крумм.