Яцек Комуда – Бес идет за мной (страница 34)

Конин покачал головой, словно не соглашался с этим.

– Ты поедешь со мной и выступишь перед каганом. Поклонишься ему и… само Небо поведет тебя дальше. А теперь – смотри.

Он отступил, взял поводья сивого коня, что остался от убитого лендича, подошел к Конину и вложил те ему в руки.

– Дарую тебе этого лендийского коня в знак приязни. Они зовут таких шренявитами: они крепкие как сталь, гибкие и быстрые. Перегонит всех наших скакунов, пусть ему и нужно побольше пищи и сам в степи он не выживет. Бери его. Когда объявят гонку Бора, покажешь на нем, чего стоишь!

Конин слушал внимательно, разводил руками, желая задать некий немой вопрос. Альмос не обращал на него внимания. Не смотрел, потому что сзади, из-за лошадей, донеслись крики и призывы.

Он развернулся, постукивая себя по голенищам кожаных сапог свернутой нагайкой.

Увидел сцену будто с войны: Глеб толкался с двумя хунгурами. У его ног лежал меч и ободранный до рубахи труп лендийского рыцаря. Бледный, задубелый, в пятнах.

– Багадыр! Он хотел забрать голову врага!

– Она моя! – рычал дрегович. – Напомни им, кто убил этого лендича, когда четверо из вас грызли землю. Я – победитель.

Альмос причмокнул.

– Ты сделался жадным, точно старый лис, изгнанный из стаи, Глеб. Не протягивай рук к чужому. Я должен показать кагану доказательство, что мы сделали, что сумели.

– Это не я жадный, а дети мои просят есть. Разве у тебя самого нет детей, багадыр? Разве ты не убиваешь лучших овец из стада, чтобы успокоить их голод?

– Я не выберу для этого черную овцу из Дреговии. А эту я принесу в жертву духам, голову же брошу Каблису. Смотри, чтобы то же самое не случилось и с твоей!

– И где для меня польза от нашего похода?

– Матерь-Небо улыбается только избранным. Можешь проклинать судьбу, что не принадлежишь к таковым.

– Она улыбается сильнейшим, потому что вас больше двух дюжин.

– Разум приказывает тебе замолчать. Блеза, принеси мне голову!

Шорох доставаемого кривого клинка. Воин присел у трупа, поднял оружие.

– Служи мне после смерти! – пробормотал Альмос. Глеб дернулся в руках хунгуров.

Клинок блеснул и опустился, но не отрубил голову с одного удара. Второму воину пришлось подойти, придержать – так упрямо держалась она на сухожилиях и позвонках. Хватило двух ударов. Блеза шел с головой к сотнику, а тот ждал с протянутой рукой.

И тогда синие губы чуть шевельнулись. Из них выполз шепот, из-за которого хунгуры замерли. Глеб подпрыгнул, а потом отступил назад.

– Ко-о-о-онин, – прошипела голова. – Ко-о-онин. Я иду за тобой. Догоню-у-у-у…

Дрегович, который миг тому назад рвался из хватки гвардейцев, теперь замер, побледнел. Альмос, который отнесся к нему свысока, вдруг оказался за спинами воинов.

– Таальтос, защити нас! – пробормотал.

Блеза стоял с вытянутой рукой. Рука тряслась, он весь трясся, но не смел бросить голову.

– Дайте ее Конину, – прохрипел Глеб. – Ведь его она звала. Указывала на истинного убийцу.

– Да, да! Дайте, – простонал Альмос. – Парень, возьми ее в лагерь кагана. Посадишь там на Древе Жизни и узнаешь ее тайны, поскольку в трупе осталось немного жизни.

Блеза не вручил Конину голову. Просто бросил ту ему под ноги. Юноша наклонился.

Хунгуры уже бежали к лошадям.

Они шли на Югру. На восток от Нижних Врат: владыка хунгуров сзывал там Казан. Смотр вождей и старейшин, осмотр табунов, а при случае – торг и ярмарка, что закончилась бы розыгрышем традиционного Бора – степной гонки хунгуров, в которой два отряда соревновались в умении править лошадьми перед лицом кагана. И верно, по мере того, как высушенная, сожженная солнцем степь развертывалась перед ними как китмандский ковер, они встречали все больше аулов, что тянулись в ту же сторону. Хунгурские пастухи гнали табуны лошадей, стада овец и коз. Ехали запряженные конями арбы с шерстью, железом и деревом. Гнали несчастных невольников и шли туда воины, блестя панцирями и золочеными пластинами.

Конин ехал на дареном лендийском сивке. Сразу сделался объектом насмешек всего отряда, поскольку, когда впервые оказался в седле жеребца, натянул поводья неспокойного коня так сильно, что тот встал на дыбы и присел на задние ноги, едва не опрокинувшись назад. Потом, когда уже пошел, то и дело яростно тряс головой, иной раз резко садился на зад, что вызывало злобный хохоток у хунгурских воинов. Закончилось это, когда Конин понял, что на лендийских конях сидят по-иному, чем на тех, на которых ему довелось ездить в ауле Ульдина. Во-первых, на длинных стременах, ровно и глубоко опустившись в седло. Во-вторых, странные прутки удила увеличивали силу руки: можно было ехать на свободных поводьях; достаточно легонько шевельнуть ими, чтобы остановить коня – и отпустить, чтобы ускорить его бег; переложить влево-вправо через шею, чтобы тот повернул. В степи Конин учился новым навыкам как ребенок. Сивый жеребчик был выращен для боя и неожиданных поворотов, чтобы замирать на месте, и для резкого рывка в галоп. Пусть худощавый, с потребностью в ячмене, он, однако, был быстрее хунгурских коней, вместе взятых, хоть и не настолько терпеливым к голоду. За дни дороги его бока просвечивали ребрами, подпругу пришлось затянуть почти на последнюю дырку, хоть Конин и подкармливал коня ячменем, который остался в переметных сумах убитого лендича.

Смешки стихли, когда он приноровился к коню. Впрочем, стражники все еще не ели с ним. Вставали, когда он пытался присесть рядом у костра. Он насыщался остатками плова из сушеной баранины, горсткой овощей и раздавленных зерен дикого проса, что с некоторым презрением давали ему люди Дневной Стражи. Ел это молча, запивал водой, потому что кумыс был для лучших, чем он. И сидел в тишине.

На второй день они повстречали караван невольников, которых гнали в степь, ко двору кагана. Длинная вереница людей – собственно, уже полузверей, с руками и шеями в ярме из выжженных солнцем костей, связанных веревками. Измученные маршем и жарой, хунгуры в меховых шапках с рогами шли между ними рысью, раздавая удары батогов, ругательства, покрикивая и зловеще смеясь; потому как веселость у них не означала радости – они умели смеяться даже в тот миг, когда каган приказывал удавить их или волочить кого-нибудь за конем.

Конин ехал с непроницаемым лицом; был равнодушен и услужлив, но, увидев цепочку шагавших по степи бедняг, замер. Раньше Альмос долго и по-дружески здоровался с главным в караване, облапливая того и целуя в пухлые щеки. Потом приказал своим помочь уставшим стражникам, выделив каждому место подле рабов.

Лица изможденных людей тянулись перед неподвижными глазами Ноокора Конина. Были эти люди другими, чем хунгуры: по большей части, выше и стройнее, словно всю жизнь они достойно шагали, вместо того чтобы гнуть шею и бить челом перед любым багадыром или родственниками кагана. Светловолосые, с бледными лицами, они шли в лохмотьях, в лаптях или босиком, оставляя на траве и камнях кровавые следы. Отдельно мужчины, отдельно женщины; многие в рваных туниках, были и в плащах побогаче, обшитых каймой, украшенных разноцветными нитями и вышивкой. Имелась тут и женка в белой рубахе; некогда та была белоснежной – теперь светила дырами и грязью. Из разговоров, которые вели дневные стражники с надсмотрщиками, Конин понял, что в Младшей Лендии хунгуры взяли в плен свадебный поезд, все село с гостями; с людьми, что хотели на миг расслабиться в эти сложные времена. А теперь, вместо свадебного меда, пили они мед горечи, вытаптывали тропинки в травах Бескрайней Степи. Каган высказал пожелание: ему требовались новые, свежие рабы, а Конин и хунгуры горячо старались выполнить его волю.

Было далеко за полдень, когда, ступая шагом рядом с мрачной цепочкой, он услышал голоса. Один из лендичей, что шагал на сбитых ногах, худой будто щепка, со взлохмаченной головой, проговорил тому, кто шагал впереди:

– Брат инок, эй, брат инок!

– Не говори так на меня. Они убивают божьих садовников.

– Они не понимают нашего языка.

– Ты уверен?

– Я ослабил веревки. Могу сбросить их хоть сейчас. Попробуйте поступить так же.

– Сбросишь – и что дальше?

– Убегу, кровью Ессы клянусь, уйду от них. Я подожду до ночи.

– Что ты сделаешь посреди степи, без коня, воды и еды?

– Погибну как свободный человек, а не как собака. Все равно горло перережут.

– Смерть как кот, схватит влет. Хочешь призвать ее раньше времени?

– Хочу просто попросить вас о помощи.

– Тише! Хунгур близко.

Конин смежил веки. Не показывал, что понимает, покачивался в седле в такт конским шагам. Ни один мускул не дрогнул на его лице.

– Не слышит он. А даже если слышит, то не понимает.

– У него конь наш, шренявит, кажется.

– Забрал у кого-то. Украл. Кстати. Как он уснет, я попытаюсь. Посоветуйте, брат инок, что дальше делать.

– Сперва покажи, что ты достойный муж. Есса помогает лишь отважным.

– Освобожусь, пусть бы даже пришлось грызть путы. А потом? Сперва вам помочь или удавить хунгура?

– Его. Покажешь, на что способен. Я не встану на сторону слабака. Если ты его задавишь, можешь оказаться достойным моей компании. А с мечом стражника у тебя и шансов больше. Пото´м…

– Пото´м я освобожу всех нас. Всех. Этих бесов всего две дюжины. Нас – сорок. Женки тоже за оружие могут взяться.

– Эх, лендич, орел-птица, не улетишь на скакуне. Рискованная идея.