Яцек Комуда – Бес идет за мной (страница 36)

Конин не стал слушать, просто отъехал прочь. И поглядывал исподлобья на дневных стражников и погонщиков.

Весь следующий день он сторонился Грота. Только вечером, когда Альмос приказал ему проверить веревки и дыбы всех узников, снова приблизился к иноку. Руки его тряслись, когда он дергал веревку у шеи седого невольника.

– Ты был таким маленьким и невинным, когда спал под шкурами в Дзергони. Твоя мать прижимала тебя к груди, убегая от орды. Мужественная женщина.

Конин поднял голову, словно желая спросить, что с ней случилось, но Грот только рассмеялся хрипло.

– Освободи меня, и я расскажу тебе все, спасу от орды. Оставь меня в путах – и, когда доберемся на место, я расскажу им все, пусть бы самому вашему кагану. Правда – за жизнь, спасение – за свободу. Моя смерть и твоя тоже. Сам не уйдешь от предназначения.

Эти слова были как черви. Лезли в уши, хотя Конин этого не хотел. Кажется, впервые в жизни он пожалел, что еще и не глух. Тогда мог бы спрятаться за покровом молчания, не обращать ни на что внимания и ни на что не смотреть.

Ночью он долго лежал, упершись головой в седло и всматриваясь в темно-синий купол звезд над головой. Те медленно, едва заметно вращались; только Большой Конь неминуемо указывал на запад. Сурбатаар Ульдин некогда говорил ему, что тот был путеводной звездой для орды, указывал место, куда они двигались веками.

Наконец Конин не выдержал. Отбросил попону, встал и прокрался к рабам. Те спали на голой земле, связанные как бусины на ожерелье столемов. Он добрался до места, где лежал Грот. Полз среди трав, чтобы его не заметили надсмотрщики. К счастью, те собрались у костра и попивали кобылье молоко.

Невольник не спал. Ждал. Конина?

Юноша показал большой шатер, очертив его движениями рук. Показал на степь перед ними, где за горизонтом стояла Большая Юрта кагана. Показал на руки в дыбах и как их разрывает, возвращая свободу лендичу.

Сказал, хотя и без слов, что займется Гротом, когда они окажутся в лагере. В том месте, где будут тысячи, а может, и десятки тысяч невольников, лошадей, людей, хунгуров, куда едут сейчас все аулы родственников и друзей кагана.

И Грот понял. Улыбнулся. Ждал.

А Конин принялся обдумывать план, в котором его оружие и лук, сивый шренявит и Дикий Аман играли ключевую роль.

Глава 5

Большой казан

О, Матерь-Небо, как описать Большой Казан?

Казан – это котел, из которого каждый день ест семья хунгуров – старший владыка аула с родственниками, детьми и товарищами. Служебный люд и невольники в своих юртах тоже имеют собственные котлы. Но Большой Казан объявляет каган два или три раза на год, чтобы осматривать стада, судить и решать споры, править и издавать приказы, что зовутся ярлыками. Возносить по достоинству хунгуров, которые у него в милости; унижать, подавлять и даже рубить головы и сажать на кол тех, кто провинился.

Когда этот день наступает, в степи, в хорошем месте, разбивают сперва Большую Юрту кагана – шатер-замок, белый как первый снег и высокий словно крона Древа Жизни, а посередине его горит вечный огонь. Там, на узорчатых коврах, набитых конским волосом подушках, сидит владыка захватнических орд. Юрта поставлена на деревянном возвышении, окружена стеной белого дерева, забором бунчуков и знамен, штуками полотняных преград, развешенных на веревках.

А вокруг, в степи, ставится море шатров. Начиная с больших, что принадлежат югуртам – заместителям кагана, гордости и верхушки ханов, возвышенных великим владыкой степи; и всякий окружен кругом шатров поменьше, словно Княжич – звездами. И заканчивая серыми, простыми, что принадлежат обычным воинам, простым хунгурам, а прежде всего – купцам, что съезжаются сюда со всех сторон Бескрайней Степи.

Лагерь великого кагана – одно большое торжище. Базар, на котором встречаются покупатели и продавцы и все их внимание делится меж двумя торгами, что назывались безестанами. Малый Безестан был торгом лошадей. Волнующийся, наполненный топотом и реющими гривами, где торговцы и погонщики гнали коней к огражденным площадкам, собирали их, показывая такие фокусы, как вставание на дыбы, прыжки, повороты. Был он прекрасен, хоть и пропах дикими запахами конского пота, шерсти и навоза, смешанными с ароматом сена и трав. Порой тут к самому небу поднимался визг, ржание, стук копыт пинающихся, нервничающих или сражающихся за лучшее место в стаде жеребцов.

Это небо; Безестан Большой, в противоположность Малому, был бездной, с плачем женок и детей, криками боли, свистом батогов, вонью свежепролитой крови. На первом продавали красивых животных, здесь же – человечью скотину. Торг, куда приводили караваны невольников, которых запирали в костяных и деревянных клетках; выводили их на площадь, где случались сцены, на которые смотреть было больно. Тут детей отрывали от матерей, мужей – от жен, били сопротивляющихся и хвалили тех, у кого не осталось сил протестовать. Продавали целые семьи и отдельных людей. Дикие, смеющиеся и кричащие хунгурские надсмотрщики догола обнажали женщин, чтобы показать их соблазны смуглолицым купцам; раскрывали рты мужчинам, проверяя зубы; били плачущих детей и отрывали от них обезумевших матерей. Тут же резали мошонки юношам, должным стать евнухами, и сразу закапывали их в черную землю, чтобы не убила их нераздельная пара посланцев смерти – жар и гниль.

Восток требовал рабов; впервые за многие века тут стали доступны белые светловолосые веды: лендичи, дреговичи, подгоряне, монтаны, рослые и дикие скандинги. Поэтому на Большой Казан прибывали нации, которых в этих землях не видывали ранее. Зловещие и безжалостные купцы из Китманда, никогда не открывающие лица; дикие югры, обсыпанные золотом; размалеванные как жены мерзкие тауриды, мужские охальники – как обычно, парами.

Конин шел, осматриваясь, порой пробирался сквозь толпы людей, коней, овец и рогатых лам, миновал глиняные дымящиеся печи, откуда вынимали плоские лепешки нан, котлы с бешбармаком, жирной бараниной и пловом; проходил мимо продавцов, разносящих кислое кобылье молоко, и водоносов с кожаными мешками. В уши его била музыка свирелей, шум барабанов и медных тарелок, уличное бормотание, раз за разом переходящее в вопли.

Он искал Грота, заглядывая в укромные уголки Большого Безестана. В клетки и ограды, в которых под стражей держали невольников. На торговую площадь, когда туда выгоняли новые группы ведов.

И, увы, нигде его не находил.

Он уже не был собой. В голове то и дело всплывали вопросы: «Кто я? Что мне грозит?» Они возникали, когда юноша расталкивал смердящих жиром хунгуров, протискивался в толпе зевак и продавцов, смотрящих и загораживающих ему дорогу. Взгляды Конина обращались кверху, где перед Большой Юртой кагана стояло пять кольев – некогда белых словно снег, а теперь окровавленных. Преступников и предателей здесь не уважали.

И было неясно, что ждало его самого.

Вдруг, когда он глазел по сторонам, стоя в толпе, кто-то его толкнул, а потом хлопнул по плечу. Конин развернулся, подпрыгнув будто волк, но позади стоял хунгур, один из стражников Альмоса. Ухмыльнулся, сидя в седле и держа поводья лендийского сивки. Его коня!

– Что с тобой происходит, Ноокор? – спросил. – Альмос тебя ищет, приказал сесть на коня и привести тебя! Уже второй раз били в барабаны. Понимаешь?

Конин покачал головой.

– Сейчас, перед закатом, начнется гонка Бора! Ты едешь с его людьми. Так сказал сотник! Ты понял? Нет и речи, чтобы иначе! Садись! Он приказал привести тебя, иначе – кенсим, – он провел ладонью по горлу.

Конин вздрогнул. Он забыл, намертво забыл о большой гонке. Нынче на поле за Большим Казаном; на глазах кагана и всего двора. Да! Он ведь должен в этом участвовать. Альмос давно ему обещал. Но… отчего именно сейчас, когда он ищет Грота?

– Тебя посчитают трусом, если откажешься! Полагаю, не сделаешь этого своему господину, Сурбатаару Ульдину.

Конин покачал головой. И схватил за поводья сивку.

Барабаны, которые называли набатами, уже ворчали, пока низко, обещая кровавое развлечение. Время убегало, а Конин еще не сидел в седле.

Перед самой гонкой у него отобрали оружие – сагайдак с луком, стрелы, легкую саблю. Он остался в деэле, что надел на него Ульдин, шерстяном колпаке и с заткнутой за пояс нагайкой. Его рука непроизвольно опустилась на правый бок, вдоль передней луки седла и встретила пустоту. Не было там головы лендийского рыцаря, убитого в степи. Видя его удивление и злость, Альмос широко улыбнулся.

– Ее забрал тысячник, для кагана. Не злись, мы посадим ее на Древе Жизни и, может, вытянем тайны, о которых ты понятия не имеешь. Смотри, – он указал на поле, – там твое будущее. Справься хорошо, выиграй Бор с нашими и обратишь на себя внимание кагана.

Слуга поднял кусок мягкой шерсти, смоченный в красном, и начертал на шее и заду коня знак. Конин должен был ехать с Кровавыми против Синих. Его ждали, разогревая лошадей. Перед ним – огромное плоское пространство выжженной солнцем степи, что заканчивалось рваной линией горных хребтов. По сторонам расстилались деревянные ограды и барьеры из костей, за которыми дрожала и волновалась человеческая масса. Там, где стояли купцы и перекупщики, – пестрая, а где хунгуры – серо-бурая. Над большим балдахином, развернутым на возвышении для кагана, вились хоругви и реяли бунчуки.