Яцек Комуда – Бес идет за мной (страница 35)
– Уж какая есть. Попытаюсь. Ждите.
– Посмотрю, муж ли ты, змей ли. Жду и смотрю. Пытайся.
Конин молчал. Ехал неторопливо, пока они не добрались до небольшой степной речки. Стражники загоняли в нее рабов как скотину – щелкая кнутами, пиная, наезжая лошадьми. Те едва волоклись, падали, их подталкивали и стаптывали свои же, отжимали от воды и притопляли, вбивали в ил ногами тех, кто посильнее.
Конин подъехал к Альмосу и его приятелю, соскочил с коня, ударил челом.
– Ноокор, ну, чего хочешь?
Он показал на невольников, собственную шею и сделал жест, словно разрывал путы. Те поняли без слов. Оба вскинули головы, развернулись в сторону пленников.
Командир погонщиков свистнул коротко. Кивнул одному, второму, третьему из своих. Те сразу поехали в сторону группы пленников.
– Который? Покажи мне его, Ноокор!
Конин указал без колебаний. И тогда почувствовал на себе взгляд одного из невольников. Того, кого называли иноком. Рослый, хотя и слишком худой мужчина, с поседевшими длинными волосами и щетиной на щеках. Всматривался в Конина пронзительно, глаза его были хищными и злыми.
Погонщики кинулись на жертву. Первый сразу схватился за веревку, проверил узлы и крикнул – те были ослаблены, а ярмо почти отвязано от линя, что шел сквозь костяные дыбы на шеях всех невольников, соединяя их, будто лошадей в длинной запряжке.
Вдруг раздался жестокий холодный смех. И крик несчастного. Тот даже не дернулся. Его выволокли из толпы – он трясся.
– Ты хотел бежать, лендийский пес! – заорал старший над погонщиками. – Потому – вот, – указал на степь. – Вот тебе твоя свобода. Я не стану тебя удерживать! Не хочешь идти, предаться на службу великому кагану – тогда убегай в степь! Ты мне не нужен.
Вдруг его отпустили и подтолкнули. Оставили, остолбеневшего; пространство вокруг пустело с каждым мгновением.
– Иди, иди! – хлопал его по плечу старший надсмотрщик. Засмеялся, оборвал себя и снова заржал, видя, что лендич не слушает. Хлестнул его по ногам плеткой.
– Вола-а-ам! – послышался женский голос.
– Беги, беги! – добродушно приговаривал хунгур.
– Убегай! – кричали стражники.
Невольник, одурев, сделал первый шаг, потом второй, третий. Наконец побежал; убегал, еще без уверенности.
– Ну! – подогнал своих Альмос. – Не стойте как столпы для врагов кагана. Покажите ловкость кровавой рыси и снежного барса. Пусть заговорят луки.
И тогда беглец остановился. Развернулся к преследователям и встал, уперев руки в бока. Стоял.
– Что? – кричал старший погонщик. – Беги! Лети как птица. Даруем тебе жизнь.
– Сам беги, свинья вонючая! – крикнул вдруг юноша. – Сам лети. Никуда я не пойду. Вы все равно меня достанете. Догоните. Убьете! Я не стану зверем на охоте! Сами сюда идите! С вашими свистящими палочками.
– Если… – заворчал Альмос. – …Если так, начинайте, дети!
Конин не стал ехать с ними. Стоял и поглощал всё. Выезжавших на лохматых коньках хунгуров. Едва слышный скрип натягиваемых тетив. Шелест перьев, тихие короткие удары, с которыми стрелы втыкались в тело.
Лендич стоял со скрещенными на груди руками. Не убегал; смотрел в лица преследователям… Это было нелегко описать. Конин видел – стоял недалеко, – как трясутся его руки. Враги танцевали вокруг, окружали. Свист, шипение стрел и перьев. Древки, торчащие из рук и груди. Одно… третье – беглец выдержал до восьмого.
Упал не сразу; не свалился. Скорее – осел: сперва на колени, потом перевесился на бок – так и остался, склоненный. Наконец последняя стрела – коварнее прочих – воткнулась ему в шею. Тогда он упал на бок.
И тотчас рядом спрыгнул с седла быстрый в движениях хунгур с саблей. Удар; бежал к старшему, держа за длинные светлые волосы истекающую кровью голову лендича.
– Вола-а-ам! – раздалось среди пленников.
Молодая девушка, та, в свадебной сорочке, тряслась, плакала, дергалась в путах.
Старший погонщик с трудом спустился с коня, взял голову в руку, пал на колени, а затем поставил ту на темно-серую степную землю. Подгреб под отрубленную шею землю, посадил голову, словно деревце.
– О-о-о-о, Великая Мать-Земля! – кричал. – Удержи его дух для меня! Пусть он служит мне после смерти! Пусть даст пример всем лендичам. Помоги нам! Сорокаголовая Мать-Земля, – говорил распевно, – колотушка бубна, сластоустая жена. Девица с шестью клыками, та, что вознесла горы и наполнила моря. Сойди ко мне, склонись и будь как мать. Удержи для меня его душу!
Покрытые кровавой пеной губы головы шевельнулись. А когда старший поднял ее, набухшую от соков, преображенную, направил к лендичам – уста головы отворились.
– Не-е-е-е убегайте! – прохрипела она. – Не уходи-и-ите. Не убежи-и-ите…
И замолчала, сделалась недвижима, улетел из нее остаток духа.
Невольники слушали и смотрели, испуганные. Без надежды, без понимания, не ожидая ничего от грядущего дня, потому что лучший день их… уже прошел.
Они снова двинулись степью. Медленно, будто у них опустились крылья. Невольники не кричали, не причитали, не пытались сбежать. Шли как ожившие куклы, а тяжесть боли и безнадеги все сильнее придавливала их к земле.
И только один человек ступал ровно, с поднятой головой. Тот, которого называли иноком. Вместо того чтобы глядеть под ноги, он смотрел на Конина. Всматривался в него так пристально, что Ноокор оглянулся и подъехал ближе. В его руке была нагайка.
– Ты не хунгур! – сказал инок глухо. – Да, я тебе говорю, не отворачивайся. Я знаю, что тебе ведом наш язык. Ты не один из них. Приблизься и выслушай меня.
Конин так и поступил; сравнялся, ехал теперь со стременем подле его плеча.
– Тебя кличут Ноокор Конин. Значит – чужак. Но ты свой. Ты зовешься Якса, но они еще не знают об этом. И хорошо, что не знают. А знаешь почему?
Лицо Конина осталось неподвижным.
– Если они узнают тебя, Якса, ты погибнешь в большей боли и страданиях, нежели те, которые из-за тебя причинили Воламу. Тебя разорвут железными крюками и размыкнут лошадьми. Посадят тебя на кол, Якса. Голову же повесят на Древо Жизни, чтобы ты служил кагану после смерти. Да они и молнию призовут с небес, только бы сделать твои муки бо´льшими. О, Якса, я тебя знаю: ты был тогда маленьким, когда я встретил твою мать. Ты нас презираешь, но ты куда более достоин милосердия.
Удар нагайки, перечеркнутое лицо инока, кровь! Конин уже не притворялся, что равнодушно слушает его слова.
– Я Грот из Ивна! – прохрипел невольник. – Ты должен меня помнить, ты был малым, но мы виделись в Дзергони. Можешь бить меня, мучить, жечь, но ты не выбросишь воспоминаний из моей головы. Ты не Ноокор Конин, ты Якса из Дружичей. Ты не их, ты наш. Освободи меня, а я скажу тебе, как избежать смерти, полной боли.
И тогда что-то ударило в голову Конина. Как в тот раз, когда он убивал Бокко в ауле Ульдина. Словно смерть сжала ему голову и стала шептать на ухо приказы, холодные будто лед, войдя в его члены. Он привстал на стременах и принялся бить. Хлестал Грота по голове и рукам, плененным в костяных колодках, но это ничего не меняло.
– Якса… Якса… – стонал инок. Пошатывался от ударов, хоть был сильным и крепким. Все ближе склонялся к земле, остановив движение всех невольников. Конин забылся, раз за разом широко размахивался, окровавленная нагайка свистела в его руке.
И вдруг небо сделало оборот, поднялось и накрыло его сверху плащом синевы и туч. Мать-Земля ударила в спину. Кнут из его руки выдернули с такой силой, что он ничего не смог поделать.
– Альмос! – рычал старший надсмотрщик, а люди его удерживали трясущегося Конина на земле. – Забери своего волчонка! Назначь ему наказание! Я должен довести невольников к кагану, а не убивать их по дороге!
– Проучите его! – приказал Альмос. – Эй, Конин, ты забыл, что должен быть послушным, как пес, покорным, как малый жеребенок, вежливым, как выученный конь! А ты сходишь с ума. И, как ошалевший жеребчик, получишь сейчас награду!
Конин почувствовал удар: один, второй – его тузили кулаками, били; печальный худой хунгур на прощание пнул его в спину с такой силой, что юноша перевернулся на бок. Слышал, как удаляются их голоса.
– Не говорите с этим лендичем, – напомнил старший надсмотрщик. – Это истинный аджем, слуга Каблиса. Он шесть раз бежал из неволи, крушил узы и дыбы. Но подвела его нога. Теперь я веду его на Большой Казан, к самому кагану.
Они оставили Конина, как и пару дней тому назад, чтоб он пришел в себя. К счастью, лендийский конь не убежал с остальными лошадьми, спокойно щипал траву неподалеку.
Конин сел в седло, злой и избитый.
Двинулся за караваном, не в силах произнести ни слова жалобы.
Уже не знал покоя. Не подъезжал к невольникам, не смотрел на поседевшего мощного Грота. Ненавидел его, трясся от одной мысли, что мог снова услышать от него те ранящие слова…
Но не устерегся от встречи. Незадолго перед рассветом, на очередном броде, тот снова оказался достаточно близко, мокрый, обмывающий кровь с лица. Посмотрел обвинительно на Конина и вдруг сказал – одним движением губ, но слова зазвучали под черепом юноши словно колокол:
– Хотя бы ты меня и убил, от прошлого не избавишься. Вся орда пойдет по твоему следу, когда узнает, кто ты. Не найдешь приюта в ауле, в юрте или шалаше. Не будешь спокоен в степи, на воде и в горах. Освободи меня, и я расскажу тебе, как уберечься.