Яцек Комуда – Бес идет за мной (страница 38)
И погнал прямо, в сторону конца поля.
– Кто этот воин на белом коне? – спросил каган Тоорул, сын Горана, у своего советника Горда, который покорно и униженно выполнял свои обязанности с самой битвы на Рябом поле. – Он появился среди Кровавых словно падающая звезда.
– Это Ноокор из аула Сурбатаара Ульдина, великий каган.
– А разве мой отец не приказал отдать всех мужчин этого рода Матери-Земле?
– В своей великой мудрости – да, исключая самого Сурбатаара.
– Но это ведь не он?
– Это Конин, великий каган. Возвышенный до товарища невольник и пастух. Сурбатаар старый и заплесневевший. Я должен его…
– Не порть мне развлечения. Гляди и наблюдай.
Сзади родственники и сотоварищи бросали кости со ставками.
А Конин гнал на коне, отягощенном двойным грузом, летел по полю погони, держа Грота, который мог уже и умирать. Не ушел далеко. Вдруг услышал приближающийся стук копыт; кто-то летел за ним – короткий взгляд через плечо дал понять, что это Синий – в шерстяной шапке, падающей на глаза, с потемневшим от солнца суровым лицом.
Он ударил сивку пятками, щелкнул кнутом – слева, справа, но груженый конь и так выдавал все, что мог: пена собиралась под нагрудником и подпругами, падала в песок.
Синий подбирался слева, сзади, догонял, пока голова его жеребца не оказалась у левого локтя Конина. Противник тянул руки к гуру, но как-то странно, сзади, от правого бока Ноокора. Нет, просто ухватил его за пояс, желая сбросить с седла. Конин махнул нагайкой влево и вправо, ударил преследователя локтем в лоб, дернулся, чувствуя, как лежащий без сознания Грот соскальзывает с передней луки, как сдерживает свой бег конь.
Хунгуры снова подняли крик…
И тогда оба всадника натолкнулись на прочих.
Что случилось, Конин не смог бы описать. Все слишком быстро происходило, а его внимание, в конце концов, было занято Гротом и всадником позади. Сивка вдруг ударил во что-то твердое с такой силой, что остановился, а Конин перелетел через его голову. В пыли падали кони, валились всадники обеих команд. Животные визжали, пинались, вставали, ударяли копытами, лягаясь, увеличивая замешательство.
И в этом хаосе было спасение. Конин, чувствуя, как бьется его сердце, а легкие едва могут втягивать воздух, увидел под своими ногами тело Грота. И рядом с ним – лендийского сивку. Матерь-Небо была милостива – не убежал.
Он поднял гура, перебросил того через седло, перенес его ногу через зад коня, сажая на спину.
– Рука… – стонал Грот. – Сломали…
Взглянул лишь раз – налитыми кровью, безумными глазами в лицо Конина, и тот дал кнута коню. Сивка рванул с места галопом, погнал, полетел, пусть и окровавленный и весь в пене.
Вопли, крики, свист кнутов! Всадники бросились за убегающими. Грот гнал прямо, будто стрела, к концу поля, поднимая тонкую нитку пыли. За ним гналась лава хунгуров, разозленных и не верящих собственным глазам.
Не имели и шанса, потому что сивый шренявит, хоть и в пене, летел как ветер, гнал, преодолевая пространство. Перелетел через ограничительную линию, помчался в травах, в сторону далеких гор, вольный и свободный.
Конин не смотрел на это. Сперва просто стоял, потом развернулся и пошел, побитый и покрытый кровью и пылью. Шел на другой конец поля, но ему не дали дойти спокойно.
Услышал топот копыт, храпенье коней. И начал получать – сперва кнутами Синих, потом кнутами Кровавых, мстящих за невнимательность, а может – за помощь пленнику. Били его раз за разом, хоть он и заслонялся руками, подлезал под конские морды, избегал копыт. Потом полетели в него объедки, камни, комья конского и козьего дерьма.
– Собачий сын! – орал Альмос, который непонятно как оказался поблизости. – Тюфяк! Зараза! Пес глухой! Так проиграл! Потерял коня! Моего-о-о-о коня!
Круг всадников сомкнулся – как раньше, вокруг гура. Но вдруг распался, отступил, когда застучали еще копыта.
– Хватит, оставьте! Не нужно было бросаться под него! Сами вы и помогли гуру, проклятые псы!
– Что с ним? Где он!
– Убежал! Догоняйте!
– Да кто его догонит! На таком коне…
Конин замер, потому что удары прекратились. А когда выпрямился, увидел перед собой сморщенное точно яблоко, спокойное лицо Сурбатаара Ульдина, сидящего на вороном коне. И окружавших его невольников и слуг с развернутыми плетками в руках. Тогда он пал на колени и ударил ему челом – без слова, как собственному отцу.
– Нескоро ты снова встанешь в Боре, – сказал неторопливо Сурбатаар Ульдин. – Если какая-нибудь команда вообще примет тебя, не выгонит как злую волшбу.
Конин покачал головой и, кажется, впервые в жизни улыбнулся. Они сидели в юрте, у очага, который дымил, как повелось у хунгуров: вонь сушеного навоза поднималась вверх. Отец аула, устроившись на коврах, и сидящий перед ним Ноокор. Оба пили кумыс из серебряных чаш.
– Так глупо потерять коня. И ладно бы просто потерять, – раскачивался Сурбатаар. – А позволить, чтоб его у тебя отобрали. И кто? Паршивый гур, невольник, кусок мяса!
Конин качал головой, словно отрицая все его слова.
– Это позор для аула, за это я должен дубьем тебя избить, забрать колчан, запретить показываться в моей юрте целый месяц. Должен, но… – он махнул рукой, подставил кубок, в который невольница сразу налила белого напитка из кожаного мешка, – …но я этого не сделаю. А знаешь почему?
Юноша снова покачал головой.
– Во-первых, непослушного коня скорее переломишь ловкостью, чем кнутом. Битье мало дает, Ноокор. Во-вторых, очень неплохо все вышло! Да!
Он некоторое время пил кумыс и причмокивал.
– Знаешь, отчего неплохо? Ты не станешь играть, на тебе не остановится взгляд кагана. А нам, Ульдинам,
лучше не лезть под его взгляд. Чем дальше великий Тоорул, тем привольнее дышать.
Конин задумчиво смотрел на него.
– Каган выбил всех мужчин в нашем ауле. Моих братьев, сыновей. И обещал, что убьет всякого мужчину, который родится от моих лядвий. Но, делая тебя моим Ноокором, разве я нарушил закон? Не знаю; его устанавливает сам великий каган. А потому именно он решает, кто и когда этот закон нарушает.
Конин ударил себя в грудь сжатым кулаком. Раз, другой, третий. Повел рукой вокруг себя. Указал на все стороны света и потом – снова на себя, ударил в грудь.
– Ты лендич, – подтвердил устало Сурбатаар. – Я купил тебя, когда ты был ребенком, за хорошего мерина, в караване невольников, которых гнали в Горгон. Но твое происхождение и все, что было ранее, ты оставил за порогом моей юрты. Теперь ты – Ноокор Конин из аула Ульдин. Носишь тамгу моего рода. Потому думай о будущем, а не о мрачных временах. Лендии уже нет. Тебе некуда возвращаться. Твой дом здесь.
Завеса у входа раскрылась. Вошел Феронц, осторожно переступая порог. Сперва низко поклонился, а когда начал бить челом, Сурбатаар удержал его движением руки.
– Говори!
– Даркан Ульдин. О-о-о великий отец аула. К вам приехал гость. Давно ожидаемый. Булксу Онг.
– Тогда не держи его на холоде и ветру.
Феронц вскочил и отвел завесу в сторону. В юрту медленно шагнул, переступая порог на широко расставленных ногах, мощный хунгур, широкий как колода, с суровым лицом, длинными жесткими усами и бородкой. Был в мехах – рогатая шапка на голове, длинная шуба снежного барса на теле. Не кланялся, только снял головной убор, открыв ряд мастерски заплетенных косичек. И несколько глубоких шрамов на выбритой макушке.
– Даркан Ульдин, – проговорил он хрипло и поклонился едва заметно. – Я прибыл, чтобы есть твою пищу. Пить твой кумыс. Ступать по твоей земле в мире. Как же я рад видеть тебя в куда лучшем здоровье и в силах, чем во времена нашей последней встречи.
– Не перегибай, – ответил Сурбатаар. – Когда на тебя падет снег старости, уже не сможешь его стряхнуть.
Он улыбнулся и потер поседевшую бородку. Протянул руку к Конину, который помог ему встать с подушек. Хунгуры облапились, обнимаясь, а потом Ульдин пригласил гостя в заднюю, северную часть шатра.
Сидели, пили кумыс; лицо Булксу было непроницаемым. Он с интересом глядел вокруг: на колчаны, седла на лавках, оголовья, украшенные желтыми шишечками, бунчуками и кисточками. Смотрел на продолговатые щиты, кривые мечи и на топоры.
– И какова причина твоего визита, багадыр Булксу?
Хунгур все еще не отвечал. Увидел Конина, стоящего за спиной отца аула, и некоторое время не сводил с него глаз.
– Пусть богатство не покинет твою юрту, Сурбатаар, – сказал наконец. – Пусть скот множится на пастбищах, а кобылы приносят красивых жеребят, которыми ты отдаешь добрую дань кагану. Ты пооброс жирком после несчастий, которые пали на аул Ульдинов.
– Я смотрю в будущее, не в прошлое, багадыр Булксу. И что сделаю, если поставили меня у горы, на которую не взобраться? Не вычерпаю море ведрами. Как мудрый человек, не стану дразнить тигра в логове, если у меня нет стрел, чтобы от него защититься.
– Счастливый ты человек.
– А ты все не можешь позабыть.
Булксу даже подпрыгнул. Усы его вдруг ощетинились, как у саблезубого степного тигра, смуглые от солнца руки сжались в кулаки.
– Я не против кагана поднимаю голову. Но против того, кто должен был тогда сесть на кол вместо моего сына.
– Я не удивлен.
– Я его найду. Хотя бы и в бездне. Отыщу, всю жизнь стану преследовать. Нигде не сумеет спрятаться. Ни под землей, ни под водой, ни на горах, ни на небе. Я ночи напролет, – крикнул он, – чувствую боль, которую некогда ему причиню!