Яцек Комуда – Бес идет за мной (страница 33)
И тогда едущий сзади Конин привстал в стременах и бросился ему на спину, желая свалить с седла; а потом справиться с лежащим, поскольку так проще. Седоватый конь сразу пошел под двойным весом тяжелее; лендич согнулся на его спине, чувствуя, как чужая рука сжимается под его шеей.
И вдруг выпустил меч. Нет! Просто ослабил хватку, притянув его к груди, перехватывая обратным хватом – острием вниз.
И сразу ударил назад, плоским круглым навершием, прямо в лоб нападавшего.
У Конина аж зубы лязгнули. Полетел назад, свалился меж конями, ударился спиной, сильно и болезненно. Увидел, как лендич – все еще в седле – получает в спину обухом, длинным молотом хунгуров, на что, впрочем, не обратил внимания. Увидел, как он сражается с одним из гвардейцев: на миг время словно замедлило бег, а Конин удивлялся плавным движениям чужого воина. Хунгур напирал, держа кривой меч двумя руками – неловко, слева, справа, крича, бормоча что-то, давясь слюной.
Зато удары воина были смертельно быстрыми. Раз-два, из-за головы; справа сверху, удар на щит. Короткий хлесткий рубящий удар по запястью – и хунгур давится рычанием. Еще один – наискось через широкое лицо, оставляя жестокую, брызгающую кровью рану.
Конин вскочил на ноги… вернее сказать – воздвигся, так много времени это заняло. Щупал рукой в поисках сабли, но той не было на поясе, оружие улетело в траву. Искал ее, но наткнулся только на привязанный колчан, полный стрел.
И тогда лендич развернулся в его сторону, поворотил – ловко, на месте – коня. Прыгнул на парня, поднимая меч, взглянул ему в глаза, словно вбирая взглядом все лицо, поскольку с головы Конина упал шерстяной колпак.
Посмотрел и замер, удержал коня; молодой увидел его налившиеся кровью глаза, которые вдруг сделались неподвижны, словно он распознал кого-то, удивился…
Слишком поздно. Удар заставил его тело содрогнуться, расходясь болью по членам. Один, еще один… Первый, второй, третий! Стрелы, которые называли
Лендич замер, выпрямился в седле, когда сзади добрался до него Глеб. Был без лошади, двигался бегом, задыхаясь, потому что раньше лендич снес его с коня; теперь же Глеб с размаху воткнул меч в спину врагу, свалил с седла. Воин рухнул словно дуб, выпустил меч, щит упал слева от него. Удивленный, в пене, сивый конь сделал еще пару шагов, оглянулся жалобно, но господин лежал на истоптанной окровавленной траве, глядя в небо мертвым взглядом. Когда Конин ухватил коня за поводья, тот дернул головой, отступил недоверчиво, присел на задние ноги, а парень понял, что, похоже, слишком сильно его держит. Прутки близ узды увеличивали силу натяжения.
Конин успокоил коня и подошел к тому месту, где лежал мертвец. Хунгуры были быстрее; уже клубились около лендича как псы, пока нагайка Альмоса не разогнала их. Остался только Глеб: стоял перед умершим на одном колене, схватив его за одежду под горлом, и дергал туда-сюда.
– Якса! – выдохнул. – Где Якса? Ты его видел? Ему где-то шестнадцать, может, восемнадцать лет. Серые глаза! Рост от отца. Вы его прячете? Говори!
Пнул со злостью деревенеющее тело, бил в лицо кулаком, пинал труп в бок, словно вконец обезумев. Выхватил нож, схватил тело за голову, наверняка хотел отрезать нос или ухо, но его остановил кнут хунгура.
– В сторону, раб! – прокричал Альмос. – Это был великий воин. Лендийский рыцарь. А вы чего таращитесь на меня как овцы, дреговичем трахнутые? Обыскать его! Проверить. У него где-то должен быть говорящий свиток! Не проглотил же он его.
Конин стоял, держа поводья измученного мокрого коня. Смотрел на побежденного, окровавленное тело того, кто в одиночку убил четверых и ранил двух гвардейцев кагана. Видел его бледное лицо, высоко подбритые волосы, когда с него сняли шлем. Сюркотту с серебристой полосой, что вилась будто змея на красном поле. Смотрел на длинный меч с остро заточенным кончиком. Подкованные железом сапоги со шпорами. Смотрел и не понимал.
– Четверых наших! – стонал между тем Альмос. – Каблис, лендийский бес! Как он это сделал?!
– Как обычно. Руками, – проворчал Глеб.
– Вперед!
Они обыскивали тело, расстегивали верхнюю одежду, стягивали кольчугу, сплетенную из мелких колец. Ощупывали швы, дергали холодеющее тело рыцаря. При нем не было ничего, кроме пары денаров и огнива в кошеле, баклаги с квасом, немного ячменя в сумке для коня. Больше – ничего.
В горле Альмоса рождался протяжный крик.
Вода сковывала льдом кровь в венах, сжимала грудь ледяным обручем зябкого холода. Нет, это не холод донимал, а бунтовало тело, погруженное в ледяную бездну. В омуты чистой прозрачной реки, где виделись колышущиеся ветки, заросли, длинные ленты травы и растрескавшиеся кости змиев – таких старых, погруженных в ил и песок, что они казались стволами вековечных деревьев; некоторые лишь маячили неразличимой зеленоватой белизной.
Он выныривал из омутов долго, шел к поверхности медленно. Вырвался из реки, словно прорвал толстую завесу, глушащую свет и звуки. Мир вдруг ожил, взорвался тысячью красок и звуков. Но среди них самым болезненным оказался посвист нагайки.
– Искать! Ну же, верные, ныряйте! – кричал охрипшим голосом Альмос. – Нынче вы должны как рыбы дышать водой ко славе кагана. Ищите суму с говорящим свитком. Ищите, пока не найдете, а не то я не выпущу вас на берег!
Он лупил нагайкой по головам, по просительно вытянутым рукам хунгуров. Те не были водным народом; с детства в них вкладывали страх перед рекой и разливами, от которых рождались болезни, а любая влага притягивала в жаркие дни вспышки молний, метавшие вниз злых духов – аджемов. Никто падавший пораженным молнией, не мог пройти Древом Жизни с земли к миру духов над головами, чтобы возродиться рядом с Матерью-Небом. Поэтому они неловко ныряли; дыша и воя, погружались в неглубокую воду лишь на миг-другой, боясь входить на глубину.
– Багадыр! – орал кто-то из них. – Помилуй! Милосердием Матери-Земли молю! Утопишь нас, верных рабов кагана!
– Найдите сумку, – кричал Альмос, сопя от усилия. Его маленькие глазки наливались кровью. – Неверные псы, трусы! Вместо того чтобы использовать слова – используйте для работы руки! Ну же! Я не стану кормить вас даром!
И тогда Конин, который едва выставил голову над омутами Тургая, вытянул руку, поднимая мокрую, отекающую водой кожаную суму. Поднял ее, невзирая на то, что может притянуть к себе молнию; словно ему было все равно. Держал так, пока худой неприятный воин не выдернул суму из его руки и не выбросил на берег. Конин выбрался следом: бледный, трясущийся, прикрытый лишь мокрой рубахой.
И присел, склонился перед багадыром Альмосом. Сотник дергал костяные застежки, рвал их нетерпеливо; наконец вытолкнул те из кожаных петлиц, потянулся внутрь, распахивая сумку будто мешок и…
Ничего не нашел. Медленно, закусив ус, вылил немного воды, сунул внутрь руку – одну, другую; искал, щупал стенки. Вертел в руках. Пустая.
– Чтоб тебя Каблис в воздухе разодрал; чтоб ты навеки кружил в степях с духами. Чтоб твою голову кинули в бездну. Чтоб ты после смерти служил аджемам!
– Этот, второй, – сказал Глеб. – У него пергамент. Но он тебя обманул.
– Искать его!
Хунгуры, бледные и дрожащие, смотрели на реку.
– Багадыр, он растворился как дым на ветру.
– Искать его! – орал сотник, раздавая короткие удары нагайкой. – За реку! Вперед! На коней, ну!
А когда они седлали лошадей, пал на колени, кричал, рыдал, ревел и грыз землю – попеременно от злости и страха перед каганом.
Как и можно было ожидать, вернулись они ни с чем. Второй лендич пропал в степи; а может, утонул. Не смогли найти следов или тела. Не было никакого следа, будто демон Каблис поднял его в воздух вместе со скакуном.
Зато Альмос успокоился. Когда они вернулись, он призвал взмахом руки Конина. Ноокор поклонился ему, сел перед командиром, но тот махнул, чтобы он поднялся.
– Вот, пей, – сказал, протягивая баклагу с кобыльим молоком. Но не позволил взять ее в руки. Сам напоил Конина кислым напитком. – Ешь мою еду. Пей мое молоко. Ступай по моей земле, – сказал.
Конин смотрел вопросительно.
– Ты возвращаешься с нами к кагану. Я забираю тебя, Ноокор. Может, ты заслуживаешь чего-то лучшего, чем носить щит за Сурбатааром Ульдином.
Конин был неспокоен; вместо того чтобы смотреть на Альмоса, глядел в степь. Непонятно, о чем он думал.
– Каган Тоорул – единственный наш господин; владыка Бескрайней Степи, Даугрии, Югры и Подгорицы; владыка всякой твари, людей, коней и степных народов, от Лендии и Дреговии до Китмандских гор. Суверен Красной и Черной Тайги, угорцев, чейенов, саков и даугров, он призывает нас к Нижним Вратам. Ты поедешь со мной, поскольку заслужил честь бить ему челом. Хочешь что-то сказать?
Если бы мог говорить, Конин наверняка протестовал бы. Но его уста были зашнурованы тавром немочи и не могли выпустить ни единого слова. Он покачал головой, Альмос только улыбнулся.
– Ты не говоришь, а потому можешь пригодиться, – подвел итог. – Наш господин порой ищет вернейших меж верных. Забирает их в Молчаливую Стражу, которая стоит у него под боком верно и молча, поскольку языки у них отрезаны. Тебе, хвала Небу, не нужно что-то резать, потому как Мать-Земля сама отобрала у тебя речь при рождении.