Яша Мунк – Народ против демократии: Почему наша свобода в опасности и как её спасти (страница 9)

Трамп также выстраивает собственную контрпрограмму. У него очень тесные отношения с Fox News. Он выдал пресс-аккредитации маргинальным сайтам, некритично поддерживающим его повестку. И даже запустил регулярный выпуск новостей на своей странице в Фейсбуке, скармливающий его поклонникам восторженные отчёты о его мнимых достижениях.[53]

Европейские популисты, как правые, так и левые, ведут себя очень похоже. В Польше ультраправое правительство Качиньского захватило государственное телевидение и попыталось не допустить независимых репортёров в парламент.[54] В Греции ультралевое правительство Ципраса наделило государство правом решать, кто может вещать, ограничив общее число телевизионных лицензий и фактически закрыв журнал, осмелившийся критиковать министра иностранных дел.[55] Есть все основания полагать, что Беппе Грилло, человек, уже пообещавший покончить с тем, что он называет политическим контролем над итальянскими СМИ, последовал бы тем же путём, получи он высокий пост.[56]

Но атаки на свободную прессу — лишь первый шаг. На следующем этапе война с независимыми институтами нередко целится в фонды, профсоюзы, аналитические центры, религиозные объединения и другие негосударственные организации.

Популисты понимают, насколько опасны для их притязания на единоличное право говорить от имени народа посреднические институты, обоснованно представляющие взгляды и интересы больших групп общества. Поэтому они упорно работают над дискредитацией таких институтов как инструментов старых элит или внешних сил. Когда этого недостаточно, они вводят законы, ограничивающие иностранное финансирование, чтобы ослабить их экономически, или используют контроль над регуляторным аппаратом, чтобы парализовать их деятельность.

Но наибольший гнев и самые беспощадные атаки, как правило, направлены на государственные институты, не находящиеся под прямым влиянием популистского правительства. Когда общественное радио или телевидение отказывается транслировать правительственную пропаганду, когда контрольные органы по этике критикуют правительство, когда независимые избирательные комиссии стремятся обеспечить свободные и честные выборы, когда военные отказываются выполнять незаконные приказы, когда парламентарии осмеливаются использовать парламент как базу для оппозиции, когда высший суд страны объявляет действия популиста неконституционными, эти важнейшие институты сначала мажут краской предательства, а затем «реформируют» или упраздняют.

В Венгрии, к примеру, Орбан систематически заполнял ряды некогда беспристрастных бюрократических институтов рьяными лоялистами и подрывал независимость судебной системы. В Венесуэле Уго Чавес (Hugo Chávez) переписал конституцию сразу после прихода к власти, фактически политизировав каждый крупный институт в стране.[57]

Та же тактика всё отчётливее проявляется даже в Западной Европе и Северной Америке. В Великобритании, например, существует давняя традиция уважения к судебной власти. Но когда суд постановил, что премьер-министр Тереза Мэй (Theresa May) нуждается в одобрении парламента для запуска процедуры выхода Британии из Европейского союза, атаки на судебную власть приобрели беспрецедентную ожесточённость. Daily Telegraph, разместив фотографии трёх вынесших решение судей в визуальном стиле, жутковато напоминающем нападки на немецкую судебную систему в 1930-х, громила то, как решение якобы подрывает волю народа. Daily Mail пошла ещё дальше: поместив аналогичное фото под ещё более крупным заголовком, она заклеймила судей «ВРАГАМИ НАРОДА».[58]

Это превосходно передаёт логику, срабатывающую, когда популизм оборачивается против независимых институтов. Перед лицом притязания популистов на единоличное представительство народной воли политика быстро превращается в экзистенциальную борьбу между настоящим народом и его врагами. Поэтому популисты, как правые, так и левые, по мере роста их власти, скорее всего, будут становиться всё более нелиберальными. Со временем они начинают считать всякого несогласного предателем и приходят к выводу, что любой институт, стоящий на их пути, является незаконным извращением народной воли. И то и другое должно быть устранено. Остаётся лишь прихоть популиста.

Народ решает (делать всё, что ему вздумается)

Али Эрдоган (Ali Erdoğan), председатель маленькой турецкой общины в Вангене-бай-Ольтене, имел большую мечту. Когда-нибудь, надеялся он, скромный, бело-золотой минарет высотой около шести метров украсит его культурный центр на севере Швейцарии.

За годы усилий он собрал необходимые средства и подал заявку на разрешение на строительство. Но местные жители быстро организовались, чтобы противостоять его планам. Одни утверждали, что минарет закроет им обзор. Другие опасались, что столь демонстративный исламский символ угрожает культурной идентичности городка. Третьи были ещё откровеннее: минареты не место в Вангене-бай-Ольтене, как и иммигранты, желающие их воздвигать. Строительная комиссия единогласно отклонила заявку.

Эрдоган не сдался, и спор переместился из политического процесса в суды, как это часто происходит в наши дни. Административный суд кантона Золотурн разрешил строительство минарета. Когда местные жители обжаловали решение, Федеральный верховный суд его подтвердил. Минарет всё-таки мог быть построен.[59]

Но эта маленькая победа прав турецкой общины Вангена-бай-Ольтена вскоре обернулась крупным поражением прав религиозных меньшинств по всей Швейцарии. Разгневанные решениями судов, ультраправые активисты начали собирать подписи под всенародным референдумом о запрете строительства любых новых минаретов. «Народ высказался, что мы этого не хотим», заявил Ролан Кисслинг (Roland Kissling), местный лидер Швейцарской народной партии. «Я за интеграцию иммигрантов, но эти люди просто требуют слишком многого».[60]

Большинство соотечественников Кисслинга согласились. 29 ноября 2009 года миллионы швейцарских избирателей пришли на избирательные участки, чтобы ограничить право мусульман на свободу вероисповедания. Политические лидеры, авторитетные газеты и иностранные наблюдатели призывали избирателей уважать права крупнейшего религиозного меньшинства страны. Но тщетно. По итогам голосования инициатива набрала 58 процентов голосов.[61] После референдума конституция Швейцарии гласит: «Свобода вероисповедания и совести гарантирована… Строительство минаретов запрещено».[62]

Али Эрдоган осуществил свою мечту. Референдум запоздал и не смог остановить строительство его минарета. Но скромная башня, ныне украшающая неприметное здание на окраине его городка, стала последним минаретом, построенным в Швейцарии.

В дни после референдума шокированные комментаторы по всему миру назвали его результат откровенно антидемократическим.[63] Но их неточное использование этого слова лишь демонстрирует, как трудно говорить о нынешнем кризисе ясно, когда мы понимаем под демократией всё что угодно. Ведь трудно придумать более прямой способ дать народу править, чем позволить ему голосовать по спорным вопросам.

Вот почему я предпочитаю говорить, что история с минаретами воплощает распад либеральной демократии на две новые формы режима: нелиберальную демократию и недемократический либерализм.

На одной стороне, бюрократические и технократические институты, защищающие права личности. Административный суд кантона Золотурн и Федеральный верховный суд укомплектованы невыборными судьями. Оба отстояли право непопулярного меньшинства на свободу вероисповедания. На другой стороне, демократические институты, позволяющие народу выражать свои взгляды. Выборные члены Строительной комиссии и референдум, призвавший всех совершеннолетних граждан Швейцарии принять окончательное решение, послужили инструментом перевода народных взглядов в публичную политику.

Проблема швейцарского референдума, таким образом, не в том, что он каким-то образом антидемократичен. Проблема в том, что швейцарская демократия всё активнее направляет свои силы против базовых либеральных норм.[64]

В этом отношении Швейцария не одинока.

Поскольку я не имею привычки посещать митинги ультраправых партий, я ожидал, что предвыборное мероприятие «Альтернативы для Германии» (Alternative für Deutschland, AfD) будет ощущаться, ну, экзотично, наверное. Вместо этого оно мгновенно напомнило мне юность. Всё в нём словно было навеяно провинциальными немецкими городками, в которых я жил в конце 1980-х и начале 1990-х.

Митинг проходил в унылом спортивном зале, по совместительству универсальном мероприятиевом пространстве, в пригороде среднего класса города Оффенбург. Здание окружали семейные дома, не то чтобы одинаковые, но со стенами одного цвета и крышами, наклонёнными под одним углом. Публика, если не считать предсказуемого перекоса в сторону старшего возраста, тоже выглядела ничем не примечательно; будь это необычно большая фокус-группа производителя ортодонтической продукции, атмосфера была бы примерно той же. Даже партийные плакаты выглядели ненавязчиво коммерческими. С оттенками синего, чуть слишком синего, и красного, чуть слишком красного, они напоминали шаблон PowerPoint или, может быть, неудачную рекламу в метро.