Яша Мунк – Народ против демократии: Почему наша свобода в опасности и как её спасти (страница 11)

Недемократические корни наших якобы демократических институтов наглядно видны в Великобритании. Парламент создавался не для того, чтобы дать народу власть. Он стал кровавым компромиссом между осажденным монархом и верхушкой элиты страны. Лишь когда избирательное право постепенно расширялось на протяжении XIX и XX веков, кому-то пришла в голову мысль, что эту систему правления можно считать похожей на демократию. Но даже тогда расширение избирательного права преобразовало систему гораздо менее радикально, чем предсказывали и сторонники, и противники демократических реформ. [2]

Та же история еще более очевидна в американском случае, поскольку США были основаны более осознанно с идеологической точки зрения. Для отцов-основателей выборы представителей, которые мы привыкли считать самым демократичным способом воплощения народной воли в государственной политике, были механизмом удержания народа на расстоянии.

Выборы, по словам Джеймса Мэдисона (James Madison), должны были «очистить и расширить общественные взгляды, пропустив их через призму избранной группы граждан, чья мудрость лучше всего способна распознать истинные интересы страны» [3]. То, что это радикально ограничивало реальное влияние народа на правительство, не было случайностью: «Голос общества, произнесенный представителями народа, будет более созвучен общественному благу, чем если бы он был произнесен самим народом, собравшимся для этой цели» [4].

Короче говоря, отцы-основатели не считали представительную республику вторым лучшим вариантом. Напротив, они находили ее гораздо предпочтительнее фракционных ужасов демократии. Как Александр Гамильтон (Alexander Hamilton) и Мэдисон ясно дали понять в «Федералисте» № 63 (Federalist No. 63), суть Американской республики будет состоять (курсив авторов) «в полном исключении народа в его коллективном качестве из какого-либо участия» в управлении государством [5].

Лишь в XIX веке, когда материальные и политические условия американского общества менялись под влиянием массовой иммиграции, экспансии на запад, гражданской войны и стремительной индустриализации, группа предприимчивых мыслителей начала облачать идеологически самосознательную республику в непривычные одежды заново рожденной демократии. Те самые институты, которые были задуманы для исключения народа из какого-либо участия в управлении, теперь восхвалялись за то, что обеспечивают правление «народа, волей народа, для народа» [6].

Однако хотя Америку все чаще стали воспринимать как демократию, реальность значительно отставала. Лишь постепенно Соединенные Штаты вносили реальные улучшения в свой демократический процесс. С ратификацией Пятнадцатой поправки в 1870 году «раса, цвет кожи или прежнее состояние рабства» больше не могли служить основанием для лишения граждан права голоса (хотя на практике это часто случалось) [7]. Прямые выборы сенаторов были установлены Семнадцатой поправкой в 1912 году [8]. Наконец, Девятнадцатая поправка, принятая в 1920 году, постановила, что «право граждан Соединенных Штатов голосовать не может быть отменено или ограничено по признаку пола» [9].

Эти реформы действительно сделали американские институты более демократичными. Но трансформация языка, которым мы описываем институты американской демократии, оказалась гораздо более глубокой, чем трансформация самих институтов. Ключом к этому преобразованию стал нарратив о пределах демократического управления в современных условиях.

В древних Афинах, гласила эта история, народ (или, по крайней мере, те, кого считали народом, то есть взрослые мужчины-граждане) мог править напрямую, потому что их было немного, территория государства была невелика, а многие из них владели рабами, которые обеспечивали их повседневные нужды [10]. Теперь это уже не так. Как заметил Джон Адамс (John Adams), народ «не может действовать, совещаться или рассуждать совместно, потому что люди не могут пройти пятьсот миль, не могут выделить на это время и не могут найти место для встречи» [11]. В современных условиях прямая демократия была якобы невозможна.

Это осознание позволило демократическим авторам конца XIX века осуществить своеобразное переизобретение американского правления. Если представительные институты были основаны в сознательном противостоянии идеалу демократии, то теперь они были переописаны как наиболее близкое воплощение этого идеала, возможное в современных условиях. Так родился основополагающий миф либерально-демократической идеологии: невероятная фикция о том, что представительное правление обеспечит власть народа.

Кто наливает молодое вино в старые мехи, предупреждает Евангелие от Луки, тот обречен на неудачу: «молодое вино прорвет мехи, и само вытечет, и мехи пропадут» [12]. С демократией произошло обратное. Нарастающая волна эгалитарных настроений в XIX веке, казалось бы, должна была столкнуться с откровенно аристократическими институтами. Вместо этого новая упаковка дала представительным институтам второе дыхание. Это устраивало и элиты, которые продолжали добиваться своего в ключевых вопросах, и эгалитаристов, увидевших в этой системе воплощение своих устремлений.

На протяжении долгого столетия основополагающий миф демократии оказался одной из самых мощных идеологических сил в истории человечества. Именно под его покровом и в контексте чудесного пресуществления между контролем элит и народной привлекательностью демократия завоевала полмира. И хотя этот миф никогда не был полностью точным (всегда можно было бы шире использовать народные референдумы или ограничить возможность представителей отклоняться от воли своих избирателей), он сохранял достаточную опору в реальности, чтобы удерживать власть над демократическим воображением.

Теперь эта основа рушится. Одна из причин в том, что с появлением интернета беспокойство Адамса о неспособности народа совещаться совместно стало выглядеть наивно. Возможно, народ и не может пройти пятьсот миль и найти место для встречи. Но зачем это нужно? Если бы народ действительно захотел управлять собой, он мог бы легко это сделать. Виртуальная агора могла бы заменить физическую агору древних Афин, позволив каждому гражданину обсуждать и голосовать по политическим предложениям, как масштабным, так и мелким.

Я не утверждаю, что большинство граждан современных демократий хотят быть тесно вовлечены в процесс выработки политики. Не хотят. Я также не считаю, что обсуждение на виртуальной агоре окажется цивилизованным и рациональным. Не окажется. По понятным причинам у идеи прямой демократии гораздо больше сторонников в теории, чем на практике.

Но хотя сегодняшние граждане не более склонны голосовать и обсуждать каждый неприметный закон и постановление, чем граждане 1960-х или 1830-х годов, у них теперь гораздо более интуитивное ощущение того, что наши демократические институты сильно опосредованы. Предыдущим поколениям могло казаться естественным, что народ правит через парламентские институты и выбирает своих представителей, приходя на избирательный участок. Но для поколения, выросшего на цифровом, плебисцитарном и мгновенном голосовании Twitter и Facebook, Big Brother и American Idol, эти институты стали казаться странно громоздкими.

Сегодняшние граждане, возможно, не так вовлечены в исход дебатов о государственной политике, как в то, кого выгонят из дома Big Brother. Может быть, они даже не хотят, чтобы их влияние на систему правления было таким же мгновенным, как их голос в финале сезона American Idol. Но при всем при этом у них есть совершенно четкая модель того, каково это: иметь реальное, прямое влияние. Они знают: если бы мы хотели создать систему правления, действительно позволяющую народу править, она мало походила бы на представительную демократию.

Есть и другая, еще более важная причина, по которой основополагающий миф демократии больше не имеет прежней власти над нашим воображением: в последние десятилетия политические элиты изолировали себя от мнений граждан в поразительной степени.

Хотя система никогда не была создана для того, чтобы дать народу реальную власть, в ней были важные элементы народного участия. Большинство политических решений принимались выборным законодательным органом. Многие из законодателей имели глубокие связи со своими избирателями: они приезжали из всех уголков страны и поддерживали тесные контакты с местными объединениями, от церквей до профсоюзов.

Законодатели, как правило, были также глубоко проникнуты идеологией, которая давала им чувство цели. Были ли они социал-демократами из бедных семей, считавшими себя защитниками простых рабочих, или христианскими демократами из религиозных семей, видевшими себя хранителями традиций, у них была четкая политическая миссия. Часто они рассчитывали вернуться в свои общины после ухода с должности.

Сегодня это верно лишь для очень немногих профессиональных политиков. Парламент, некогда важнейший политический орган, утратил значительную часть своей власти в пользу судов, бюрократов, центральных банков, международных договоров и организаций. Между тем люди, составляющие парламент, во многих странах становятся все менее похожими на тех, кого они призваны представлять: сегодня мало кто из них имеет прочные связи с местными сообществами, и еще меньше тех, кто глубоко привержен структурирующей идеологии.