Яша Мунк – Народ против демократии: Почему наша свобода в опасности и как её спасти (страница 10)
Фрауке Петри (Frauke Petry), тогда лидер AfD, известная своей ядовитой риторикой против иммигрантов, призывала использовать «словесные провокации» как PR-стратегию во внутренней переписке.[65] Верная своему слову, она недавно призвала немецкую полицию предотвращать нелегальные пересечения границы любыми необходимыми средствами, включая применение оружия.[66]
Когда она поднялась на сцену в Оффенбурге, эти нелиберальные инстинкты были в полной мере.[67] Злость на иммигрантов была чуть слишком нутряной, настаивание на неспособности приезжих стать подлинными членами немецкой нации — чуть слишком пронзительным для спокойного восприятия. Нередко обвиняемая в разжигании иррациональных страхов, она настаивала: «Страх и зависть — важная часть политики». Немцы, говорила она под шквал аплодисментов, должны больше не стесняться с гордостью употреблять исторически заряженные термины вроде «Volk», «народ».
На протяжении вечера эти глубоко нелиберальные темы возникали вновь и вновь. Но столь же поразительным и куда менее освещённым в прессе было то, какой акцент партия делала на углублении демократии. Оглядывая зал, я не удивился, увидев плакаты «Иммиграции нужны чёткие правила» или «Германия не должна быть мировым казначеем». Но я был озадачен другим плакатом с изображением швейцарского флага: «Швейцария за референдумы», гласил он. «Мы тоже».
Требование прямой демократии, объяснила Петри в начале речи, является одной из ключевых забот партии, о которой ни один журналист не хочет её спрашивать. Когда в 1949 году была принята Конституция Германии, заявила она, в ней были обещаны два закона: один о выборах депутатов и другой о праве граждан инициировать общенациональные референдумы. Но в итоге политики приняли лишь закон о выборах в Бундестаг, и граждане Германии по сей день лишены права самостоятельно решать неотложные вопросы. «В результате», говорила Петри тремстам сторонникам, голосом, в котором нарастало негодование, «мы живём в полудемократии».
Истеблишментные политики хотели бы оставить всё как есть. Они, утверждала Петри, «втайне рады, что граждане так разочаровались в политике. Ведь это значит, что никто не мешает им делать то, что они хотят».[68] Но в отличие от политического истеблишмента, её партия иная. Она, и только она, хочет, чтобы немецкий народ сам решал свою судьбу.
Тут-то и вступает в игру маленький сосед Германии. Швейцария, говорила Петри, обладает замечательной политической системой именно потому, что доверяет своим гражданам принимать важные решения. Германии давно пора поступить так же.
За пределами Германии референдумы обрели новую привлекательность по схожим причинам. Партия независимости Соединённого Королевства (UKIP), Podemos, «Пять звёзд» и другие партии по всей Европе призвали к проведению референдумов. В Нидерландах Герт Вилдерс (Geert Wilders) представил предвыборные обещания для парламентских выборов 2017 года в печально известном жёстком манифесте. Второй из его одиннадцати пунктов был поразительно прост (и насквозь нелиберален): запретить Коран. Но третий пункт был, на первый взгляд, демократичен: он предлагал ввести обязательные референдумы.[69]
Невозможно осмыслить подъём популизма, не признав, каким образом он присваивает себе мантию демократии.
Прежние ультраправые движения открыто тосковали по возвращению фашистского прошлого или стремились установить иерархическую систему, выходящую за рамки демократии. Во Франции основатель Национального фронта Жан-Мари Ле Пен защищал режим Виши и называл Холокост «деталью истории».[70] В Германии Национал-демократическая партия (НДП, NPD) прославляла высокопоставленных нацистов вроде Рудольфа Гесса (Rudolf Hess) и ставила под сомнение легитимность послевоенного конституционного строя страны.[71]
Преемники этих движений, напротив, не просто воздерживаются от открытых симпатий к более авторитарной системе. Чаще всего они изображают себя демократической альтернативой олигархическому истеблишменту.
Во Франции Марин Ле Пен исключила из партии собственного отца, когда тот повторил свои клеветнические высказывания о Холокосте, и теперь заявляет, что она демократичнее истеблишментных партий.[72] В Германии AfD (пусть и с неохотой) исключает Бьёрна Хёке (Björn Höcke) за призыв к «повороту на 180 градусов в том, как мы помним прошлое». Партия также усиливает свои притязания на то, что только она выступает за подлинно демократическую систему: «Они против нас, потому что мы за вас», гласит один из её лозунгов.[73]
Пылкую приверженность популистов демократии ёмко суммирует то, как они приветствовали результат американских выборов 2016 года. По словам Виктора Орбана, победа Трампа ознаменовала переход Америки от «либеральной не-демократии» к «настоящей демократии».[74]
Некоторые ведущие аналитики популизма, такие как Ян-Вернер Мюллер, отказываются признавать эту демократическую энергию. Термин «нелиберальная демократия», утверждает Мюллер, играет на руку этим режимам, укрепляя «имидж подобных лидеров как противников либерализма, позволяя им при этом продолжать называть свои действия демократическими». Но в действительности, полагает он, нелиберальные правительства по определению недемократичны: «если оппозиционным партиям помешали донести свою позицию до электората, а журналисты не решаются сообщать о провалах правительства, избирательные урны уже фальсифицированы».[75]
Я разделяю и гнев Мюллера по поводу ущерба, уже нанесённого популистами, и его обеспокоенность опасностью, которую они по-прежнему представляют. Но я также опасаюсь, что отказ признать нечто демократическое в энергии, приводящей их к власти, не позволяет нам понять природу их привлекательности и затрудняет вдумчивый и творческий поиск способов их остановить.
Вместо того чтобы стремиться к установлению иерархической политической системы, выходящей за рамки демократии, как это часто делали прежние ультраправые движения, сегодняшние популисты заявляют, что хотят углубить демократические элементы нынешней системы. Это имеет значение.
Но даже в тех случаях, когда приверженность популистов демократии искренна, они всё равно представляют для неё угрозу. Как верно замечает Мюллер, их нелиберальные наклонности глубоко противоречат сохранению институтов, например свободных и честных выборов, которые не дают им попирать народную волю, стоит им утратить популярность. Это тоже имеет значение.
Популисты заявляют, что они являются голосом настоящего народа. Они считают любое сопротивление их правлению нелегитимным. И потому слишком часто поддаются соблазну заглушить оппозицию и уничтожить конкурирующие центры власти. Невозможно понять их природу, не признав демократическую энергию, которая ими движет. Но невозможно и понять, какой ущерб они способны нанести, не осознав, как быстро эта энергия может обернуться против народа. Если защитники либеральной демократии не сумеют дать отпор популистам, нелиберальная демократия всегда будет балансировать на грани сползания к откровенной диктатуре.
Глава 2. Права без демократии
Для крестьян Янушау, глухого уголка Восточной Пруссии, этот день стал поворотным. Впервые в их жизни, в жизни их отцов и дедов им предстояло голосовать. Веками они были подданными, фактически собственностью семьи Ольденбургов, лишенными голоса и почти лишенными прав. Теперь им предлагалось принять участие в непостижимо возвышенном акте самоуправления.
Когда они собрались у местного трактира, наспех переоборудованного в избирательный участок, они увидели, что новый мир сохранил немало элементов старого. Земельный инспектор семьи Ольденбургов раздавал запечатанные конверты. В них лежали бюллетени, уже заполненные за них.
Большинство крестьян сделали, что им велели. Они опустили свой первый в жизни бюллетень, даже не зная, за кого голосуют.
Лишь один бунтарь осмелился вскрыть конверт. Это мгновенно вызвало ярость инспектора. Ударив крестьянина тростью, тот закричал в искреннем негодовании: «Голосование тайное, скотина!» [1]
В большинстве мест претензия демократии на народовластие была чуть более серьезной, а контроль элит над избирательным процессом чуть менее прочным. Тем не менее эта история с зари демократии прекрасно передает суть сделки, которую традиционные элиты предложили массам при зарождении нашей политической системы: «Пока вы позволяете нам принимать решения, мы будем делать вид, что правите вы».
Эта сделка оказалась феноменально успешной на протяжении двухсот пятидесяти лет. Сегодня поддерживать ее становится все труднее.
Либеральная демократия обещает все и всем сразу: массам она обещает право решать; меньшинствам обещает защиту их прав от деспотического большинства; экономическим элитам обещает сохранность их богатств. Именно эта хамелеоновская способность помогла сделать либеральную демократию уникально устойчивой.
На самом глубинном уровне эта способность зависит от противоречия, которое занимает центральное место в истории либеральных демократий. Политические системы таких стран, как Великобритания и Соединенные Штаты, создавались не для воплощения демократии, а для противодействия ей. Демократический ореол они получили задним числом, благодаря позднейшему утверждению о том, что дают народу возможность править. Убедительность этого утверждения зависит от того, с чем сравнивать. Пока память об абсолютной монархии была свежа, а более прямая демократическая система казалась неосуществимой, либеральные демократии могли претендовать на роль народовластия. Это оставалось верным примерно столетие, в течение которого демократия наслаждалась беспрецедентной идеологической гегемонией. Теперь это уже не так. В результате демократический миф, придававший нашим институтам уникальную легитимность, утрачивает свою силу.