Яша Мунк – Народ против демократии: Почему наша свобода в опасности и как её спасти (страница 8)

Левые популисты поют из того же сборника. В Италии Грилло обожает громить «политическую касту», сеть элит, работающих исключительно в собственных интересах.[32] В Испании Иглесиас использовал похожую риторику после рекордного результата Podemos на европейских выборах 2014 года: «Партии политической касты получили мощный удар. Но мы ещё не достигли нашей электоральной цели. Завтра правительство политической касты всё ещё будет у власти».[33]

Деньги, которые (якобы) составляют главный приоритет политиков истеблишмента, должны откуда-то поступать, и потому обвинение в корысти быстро перерастает в обвинение в том, что они являются марионетками крупного бизнеса. На американских выборах высокие гонорары, которые Goldman Sachs выплачивал Хиллари Клинтон за выступления, сделали этот нарратив особенно резонансным, и Трамп эксплуатировал его на полную: Goldman Sachs, утверждал он, имеет «полный, тотальный контроль… над Хиллари Клинтон».[34]

Но большинство популистов идут ещё дальше, объявляя лидеров старых партий предателями. Они не просто утверждают, что представители политической касты преследуют личные интересы или находятся на содержании у лоббистов. Они заявляют, что политики хранят особую верность врагам народа, больше заботясь о продвижении интересов непопулярных этнических или религиозных меньшинств, чем о судьбе большинства.

Дональд Трамп и здесь является едва ли не чистейшим образцом. Его первая серьёзная вылазка в политику состояла в заявлении о том, что Барак Обама подделал свидетельство о рождении, не является настоящим американцем и, возможно, даже тайный мусульманин. На предвыборном пути он раз за разом повторял варианты этого обвинения: называл Обаму «основателем ИГИЛ», ставил его титул «президент» в воздушные кавычки.[35] То, что у Клинтон не было столь необычного имени, что она не принадлежала к этническому или религиозному меньшинству, не помешало Трампу сфабриковать аналогичные обвинения: он назвал Клинтон «соосновательницей» ИГИЛ и требовал «посадить» её за использование частного почтового сервера на посту госсекретаря.[36]

Предмет нелояльности, в которой обвиняют истеблишментных политиков, варьируется от страны к стране. Но хотя популисты адаптируют идентичность преданного большинства и презираемого меньшинства к потребностям своего локального контекста, базовая риторическая структура поразительно одинакова по всему миру.

В Индии Моди утверждает, что его оппоненты — враги индуистов, и способствовал созданию среды, в которой учёные, воспринимаемые как критики жёсткого индуизма, «получают смертельные угрозы, а затем их убивают».[37] В Турции Эрдоган (Recep Tayyip Erdoğan) воспользовался попыткой переворота, чтобы навесить на любого оппонента правительства ярлык пособника терроризма, арестовав множество учёных и журналистов.[38][39] Во Франции, Германии и Италии популистские лидеры, такие как Марин Ле Пен, Алиса Вайдель (Alice Weidel) и Маттео Сальвини (Matteo Salvini), заявляют, что истеблишментные политики ненавидят белое христианское большинство. Как выразилась Марион Марешаль Ле Пен (Marion Maréchal Le Pen), племянница Марин и бывший депутат французского парламента: «Либо мы убьём исламизм, либо он убьёт нас… Те, кто выбирает статус-кво, становятся пособниками наших врагов».[40]

Я — ваш голос (а все остальные — предатели)

Главные политические проблемы дня, утверждают популисты, легко решаемы. Всё, что нужно, — это здравый смысл. Если рабочие места уходят за рубеж, надо запретить другим странам продавать свою продукцию. Если иммигранты заполоняют страну, надо построить стену. Если террористы атакуют во имя ислама, надо запретить мусульман.

Если обычные политики не принимают этих мер, лежащих на поверхности, объяснение столь же просто. Они преследуют корыстные интересы. В сговоре с лоббистами или этническими меньшинствами. Политкорректные. Слабые. Никчёмные.

Что нужно делать, очевидно. Чтобы кризис разрешился, чтобы проблемы исчезли, чтобы экономика расцвела, чтобы страна (снова) стала великой, достаточно одного: верному представителю народа нужно прийти к власти, сокрушить предателей и воплотить в жизнь здравый смысл.

Этот представитель, это популист, и он не устаёт об этом повторять.

Неудивительно, что речь Трампа на Национальном съезде Республиканской партии раз за разом возвращалась к этой теме. «Крупный бизнес, элитные СМИ и крупные доноры выстраиваются в очередь за кампанией моего оппонента, потому что знают: она сохранит нашу подтасованную систему», говорил он в начале речи. «Они швыряют ей деньги, потому что полностью контролируют каждое её действие. Она их марионетка, и они дёргают за ниточки».[41]

Но всё не обязательно должно быть так плохо. «Проблемы, с которыми мы сталкиваемся, бедность и насилие дома, война и разрушение за рубежом, будут длиться лишь до тех пор, пока мы продолжаем полагаться на тех же политиков, которые их создали», обещал он. Для нового дня «необходима смена руководства». Это руководство, клялся Трамп, наконец поставит рядовых американцев в приоритет: «Важнейшее отличие нашего плана от плана нашего оппонента: наш план поставит Америку на первое место. Американизм, а не глобализм, станет нашим кредо».[42]

Подготовив аудиторию таким образом, Трамп мог перейти к центральному посылу, которым рефреном прошла вся речь. Слишком долго простых мужчин и женщин забывали. Они «больше не имеют голоса». Но, утверждал Трамп, он всё изменит: «Я — ВАШ ГОЛОС».[43]

Это обещание стало лейтмотивом речи. И хотя в последующие дни его широко высмеивали, оно было блестящей квинтэссенцией обещания, которое популисты по всему миру неизменно давали своим избирателям: Марин Ле Пен вела президентскую кампанию 2017 года «au nom du peuple», «от имени народа». «Мы — это народ», заявил Эрдоган однажды своим оппонентам. «А вы кто?» Норберт Хофер (Norbert Hofer), лидер австрийской правой Партии свободы, повторил ту же мысль на недавнем предвыборном мероприятии: «За вами стоит высшее общество. За мной — народ».[44] Обещание дать выражение неискажённому голосу народа является определяющей чертой популизма.

Обращение к народу столь же важно теми, кого оно исключает, как и теми, кого включает. Когда популисты апеллируют к народу, они полагают «своих», объединённых общей этничностью, религией, социальным классом или политическими убеждениями, против «чужих», чьими интересами можно по праву пренебречь. Иными словами, они проводят границы демоса (demos), имплицитно утверждая, что политическое внимание причитается одним гражданам, но не другим. Они, по меткому выражению Яна-Вернера Мюллера (Jan-Werner Müller), претендуют на «моральную монополию представительства».[45]

История моральной монополии представительства столь же длинна, сколь и кровава. В ходе Французской революции Максимилиан де Робеспьер (Maximilien de Robespierre) пришёл к власти, оспаривая притязание монарха на воплощение нации, но вскоре сам заявил, что только он один по-настоящему выражает волю народа. В 1914 году, всё ещё считая себя социалистом, борющимся с угнетением рабочего класса капиталистами, Бенито Муссолини (Benito Mussolini) основал газету под названием Il Popolo d'Italia, «Народ Италии».[46]

Тот же риторический приём отчётливо виден и в более недавней американской истории. Именно это делала Сара Пэйлин (Sarah Palin), когда заявляла, что «лучшая часть Америки — в этих маленьких городах… и в этих замечательных уголках того, что я называю настоящей Америкой», имплицитно противопоставляя «проамериканские районы этой великой нации» тем, что, по логике, являются «антиамериканскими».[47] Именно это делал Гленн Бек (Glenn Beck), когда написал книгу под названием The Real America: Messages from the Heart and Heartland.[48] И именно это выражал Дональд Трамп с характерной прямотой, когда говорил, что «единственное, что важно, — это единство народа, потому что остальные люди ничего не значат».[49]

Когда популисты баллотируются, они направляют свой гнев прежде всего на этнические или религиозные группы, которые не признают частью «настоящего» народа. Но стоит им оказаться у власти, и они всё чаще обращают гнев на вторую цель: все институты, формальные и неформальные, которые осмеливаются оспорить их притязание на моральную монополию представительства.

На ранних этапах война с независимыми институтами часто принимает форму разжигания недоверия, а то и откровенной ненависти к свободной прессе.

Критически настроенные СМИ освещают протесты против популистского лидера. Они сообщают о провалах его правительства и дают слово его видным критикам. Они рассказывают сочувственные истории о его жертвах. Тем самым они разрушают иллюзию консенсуса, показывая широкой аудитории, что популист лжёт, когда заявляет, что говорит от имени всего народа.

Именно это делает прессу столь опасной для популистского правления. И именно поэтому большинство популистов принимают жёсткие меры против независимых журналистов и выстраивают сеть лояльных СМИ, которые аплодируют каждому их шагу.

На первой пресс-конференции Трампа в качестве избранного президента он назвал CNN «фейковыми новостями», назвал Buzzfeed «кучей мусора», отозвался о Би-би-си как о «ещё одной красотке» и назвал прессу в целом «нечестной».[50] В свой первый полный день в должности он отправил пресс-секретаря делать серию ложных заявлений о «намеренно лживых репортажах» прессы.[51] В первый же месяц у власти он перешёл к отстранению крупных газет от брифингов Белого дома и к клеймению таких изданий, как New York Times и CNN, «врагами американского народа».[52]