Яша Мунк – Народ против демократии: Почему наша свобода в опасности и как её спасти (страница 7)
Аналогичная картина наблюдается в Австрии, Нидерландах, Финляндии и Германии: в каждой из этих стран ультраправые популисты добились беспрецедентных успехов в последние годы, неизменно заявляя о поддержке народа. По сути, доля голосов за европейские популистские партии, как левые, так и правые, более чем удвоилась за последние десятилетия.[16]
Мой опыт в Дрездене укрепил и моё убеждение в том, что стандартные рамки дискуссии о популизме ведут по ложному следу.
Защитники популизма приветствовали эти движения как знак отменного здоровья нашей политической системы. «Настоящая проблема, стоящая сегодня перед демократией», пишет Астра Тейлор (Astra Taylor) в своей статье «Антидемократический порыв», состоит «не в избытке народной власти, а в её нехватке».[17] «Антипопулизм», вторил ей британский социолог Фрэнк Фуреди (Frank Furedi), «часто является просто антидемократией».[18]
Тейлор и Фуреди правы в том, что популисты нередко подлинным образом транслируют голос народа. Но они не замечают или не упоминают, насколько глубоко нелиберальна значительная часть энергии, стоящей за подъёмом популизма. Когда протестующие в Дрездене писали, что «Мохаммед здесь не приветствуется», или скандировали «Мы — это народ», они бросали куда более фундаментальный вызов уважению к правам личности, чем готовы признать такие люди, как Тейлор и Фуреди.
Хотя в популизме есть подлинно демократический элемент, в долгосрочной перспективе он куда враждебнее уважению к народной воле, чем утверждают его защитники. Как хорошо известно каждому, кто изучал Турцию, Россию или Венесуэлу, приход нелиберальных вождей нередко становится прелюдией к автократическому правлению: стоит лишь обуздать СМИ и упразднить независимые институты, и нелиберальным правителям не составляет труда перейти от популизма к диктатуре.
Возникает соблазн заключить, что эти новые движения диаметрально противоположны демократии. «Популизм», формулирует Иван Крастев (Ivan Krastev), выражая складывающийся консенсус, «не просто антилиберален, он антидемократичен, это постоянная тень представительной политики».[19]
Но и это скрывает больше, чем открывает. Утверждать, что новая волна популистов просто антидемократична, значит упустить и то, что в них отличительного, и то, что обеспечило им успех. Прежние ультраправые движения открыто прославляли фашизм и призывали к упразднению демократии. ПЕГИДА и Трамп, напротив, видят в выборах возможность для простых людей заявить о себе. Они вовсе не стремятся упразднить демократию, а нетерпеливо ждут, когда воля народа переделает страну по своему образу.
Вот почему единственный способ осмыслить эти новые движения состоит в разграничении их природы и их вероятного эффекта. Чтобы понять природу популизма, нужно признать, что он одновременно демократичен и нелиберален: он стремится и выразить фрустрацию народа, и подорвать либеральные институты. Чтобы понять его вероятный эффект, нужно помнить, что эти либеральные институты в долгосрочной перспективе необходимы для выживания демократии: как только популистские лидеры разрушат все либеральные барьеры, препятствующие выражению народной воли, им станет очень легко игнорировать народ, когда его предпочтения начнут расходиться с их собственными.
Политика проста (а все несогласные — лжецы)
За последние десятилетия глобальный валовой внутренний продукт (ВВП) рос быстрыми темпами. Миллиард людей был вырван из бедности. Грамотность стремительно росла, а детская смертность падала. Если брать мир в целом, неравенство доходов сократилось.[20]
Но многие из этих улучшений сконцентрировались в быстро развивающихся странах вроде Китая. В развитых экономиках ВВП рос значительно медленнее. А в большей части Запада, особенно в Соединённых Штатах и Великобритании, львиная доля этого роста досталась узкой прослойке элиты. В результате многие представители среднего класса в традиционных бастионах либеральной демократии топтались на месте. И хотя глобальное неравенство сократилось, потому что бедные страны росли гораздо быстрее богатых, неравенство внутри практически каждого общества, и в более стагнирующих экономиках благополучного Запада, и в самых динамичных экономиках глобального Юга, заметно выросло.[21]
Причин у этих процессов много. Глобализация. Автоматизация. Переход от промышленности к сфере услуг. Расцвет цифровой экономики, которая допускает колоссальный эффект масштаба, направляя огромные состояния нескольким корпорациям и их наиболее квалифицированным работникам, почти ничего не предлагая всем остальным.
Ни одно из этих изменений не находится за пределами политики. Правильная политика и сегодня способна перераспределять богатство и повышать уровень жизни рядовых граждан. Но необходимые меры далеки от простоты, далеки от немедленного результата и слишком часто непопулярны. Поэтому неудивительно, что политикам становится всё труднее продавать тезис о сложности вещей.
Кампания Хиллари Клинтон (Hillary Clinton), которую обе стороны политического спектра широко критиковали за отсутствие видения, является тому красноречивым примером. Слева Билл де Блазио (Bill de Blasio), мэр Нью-Йорка, сетовал, что он «ждёт, когда услышит от Хиллари видение».[22] Справа Кевин Уильямсон (Kevin Williamson) писал, что «мы знаем, кем она хочет быть, но не знаем, что она хочет делать».[23] Оба обвинения прижились, потому что звучали правдиво. Многие избиратели действительно чувствовали, что Клинтон больше заинтересована в том, чтобы попасть в Белый дом, чем в реализации какой-либо конкретной повестки после этого. Я и сам чаще всего чувствовал то же самое. И всё же я знаю, что за ней стоит долгая история искреннего государственного служения, и что она шла на выборы с продуманным пакетом политических предложений, которые могли бы существенно повлиять на столь разные сферы, как дошкольное образование и борьба с болезнью Альцгеймера.[24]
Дональд Трамп (Donald Trump), напротив, имеет долгую историю обмана людей, от студентов «Университета Трампа» до множества подрядчиков, которым он не заплатил за оказанные услуги.[25] Большинство продвигавшихся им мер никогда бы не сработало. Он извлёк выгоду из общественного гнева по поводу иммиграции, пообещав стену на мексиканской границе. Он извлёк выгоду из страданий приходящих в упадок промышленных городов, пообещав повысить тарифы на китайский импорт. Эксперты раз за разом повторяли, что стена с Мексикой не остановит подавляющее большинство нелегальных иммигрантов, просто просрочивающих визы, и что торговая война с Китаем не вернёт подавляющее большинство рабочих мест в промышленности, утраченных из-за роботов, а не из-за торговли.[26] И тем не менее миллионы избирателей сочли простоту предложений Трампа знаком его подлинности и решимости, а сложность предложений Клинтон — знаком её неискренности и безразличия.
Именно поэтому бойкие, поверхностные решения лежат в самом сердце популистской привлекательности. Избиратели не любят думать, что мир сложен. Им определённо не нравится слышать, что немедленного ответа на их проблемы не существует. Сталкиваясь с политиками, которые, похоже, всё менее способны управлять всё более сложным миром, многие всё охотнее голосуют за любого, кто обещает простое решение. Вот почему популисты от Нарендры Моди (Narendra Modi) в Индии до Реджепа Тайипа Эрдогана (Recep Tayyip Erdoğan) в Турции, от Виктора Орбана (Viktor Orbán) в Венгрии до Ярослава Качиньского (Jarosław Kaczyński) в Польше, от Марин Ле Пен (Marine Le Pen) во Франции до Беппе Грилло (Beppe Grillo) в Италии звучат удивительно похоже, несмотря на существенные идеологические различия.[27]
Готовность популистских лидеров предлагать решения столь простые, что они не могут сработать, крайне опасна. Оказавшись у власти, их политика, скорее всего, усугубит проблемы, которые изначально спровоцировали общественный гнев. Возникает соблазн предположить, что избиратели, надлежащим образом вразумлённые последовавшим хаосом, вернут доверие политикам истеблишмента. Но дополнительные страдания, скорее, ввергнут их в ещё более мрачное и мятежное настроение. И как показывает история многих латиноамериканских стран, когда один популист терпит неудачу, избиратели с той же вероятностью обращаются к другому популисту или к откровенному диктатору, как и возвращают к власти старые элиты.[28]
Тем временем тяга популистов к простоте создаёт и другую, более непосредственную опасность. Если решения мировых проблем столь очевидны, как они утверждают, то политические элиты не реализуют их по одной из двух причин: либо они коррумпированы, либо тайно работают на внешние силы.
Чаще всего популисты выдвигают оба обвинения.
Тезис о том, что истинная мотивация Клинтон — это заработать побольше денег, был лейтмотивом кампании Трампа: «Хиллари Клинтон — инсайдер, сражающийся только за своих доноров и своих приближённых. Я — аутсайдер, сражающийся за вас», говорил Трамп. «Следите за деньгами…» — добавлял он со зловещей интонацией.[29]
Хотя некоторые обвинения Трампа были нелепы, они мало чем отличались от того, как популисты в других странах давно нападают на мейнстримных политиков. В Польше, например, Ярослав Качиньский (Jarosław Kaczyński), в своей более изысканной манере, заявлял, что прежние руководители страны были «кооптированы в социально привилегированную сферу» и, следовательно, не заинтересованы в «изменении социальной иерархии».[30] Во Франции Марин Ле Пен объясняла свою растущую поддержку восстанием против корыстной «олигархии ЕС».[31]