Яша Мунк – Народ против демократии: Почему наша свобода в опасности и как её спасти (страница 6)
Глава 1. Демократия без прав
Осенью 1989 года граждане «рабочего рая» в Восточной Германии каждый понедельник выходили на улицы Лейпцига и Дрездена, протестуя против коммунистического режима. Их главный лозунг звучал с достоинством и надеждой: «Wir sind das Volk», скандировала толпа. Мы, а не тайная полиция и не партийные элиты, и есть Народ.[1]
В последние три года жители Лейпцига и Дрездена вновь вышли на улицы. Когда в 2015 году негодование против сотен тысяч беженцев, прибывающих в Германию, достигло кипения, движение, несколько пышно именующее себя «Патриотическими европейцами против исламизации Запада» (или ПЕГИДА, PEGIDA), начало протестовать против Ангелы Меркель (Angela Merkel) и политики её правительства.[2]
Собираясь каждый понедельник вечером в центрах тех же самых городов, ПЕГИДА хитро присваивала наследие народного сопротивления. Те, кто выступает против Меркель сегодня, хотели они сказать, являются законными наследниками людей, восставших против коммунистического режима четверть века назад. Поэтому, когда я поехал наблюдать, как тысячи разгневанных граждан протестуют в центре Дрездена, отчётливый дух контрреволюции не должен был стать для меня шоком. И всё же стал.
Ненависть к Lügenpresse, «лживой прессе», занимает центральное место в идеологии движения, и большинство протестующих отказались со мной разговаривать. Когда я попытался сделать несколько фотографий, меня молча оттолкнули. «Я здесь, потому что у меня нет семьи», сказал мне продюсер местного телеканала, установивший камеру далеко от толпы. «Коллеги с детьми отказываются освещать протесты. Риск быть избитым слишком высок».[3]
Тем не менее ключевые темы ПЕГИДЫ, ненависть к беженцам, недоверие к Соединённым Штатам, настаивание на этнической чистоте немецкого народа, были представлены во всей полноте. Мало кто из протестующих нёс чёрно-красно-золотой флаг Федеративной Республики, чей триколор отсылает к универсалистским ценностям Французской революции. Вместо этого большинство предпочитало так называемый флаг Вирмера: тёмный крест на бордовом фоне, ставший популярным в ультраправых кругах как символ нордических корней и христианских традиций страны.
Чего иконография сопротивления недобирала в тонкости, она компенсировала разнообразием. В толпе я заметил российские флаги («Путин ставит свой народ на первое место»), флаги Конфедерации («Они были настоящими бунтарями») и одинокий японский флаг.
Последний меня озадачил. Меня не удивило, что эта толпа восхищается автократическим режимом Путина и его жёстким обращением с меньшинствами в России. Я мог понять, почему протестующие, ненавидящие Соединённые Штаты и боящиеся этнического разнообразия, отождествляют себя с американским Югом. Но при чём тут Япония?
Я подошёл к мужчине с японским флагом с некоторой опаской, но он с явным удовольствием объяснил свою логику. У Японии, сказал он, та же проблема, что у Германии: сокращающееся население. Германия впустила множество иммигрантов, надеясь, что они восполнят дефицит рабочей силы и будут платить в системы социального обеспечения. Но всё это было огромной ошибкой. Японцы, упорно отказывающиеся открывать двери для чужаков, куда мудрее: «Лучше дать населению сокращаться, чем пускать кучу иностранцев».[4]
Плакаты рассказывали ту же историю. Один объявлял, что Меркель и другие члены правительства — «враги немецкого народа», которые «ведут против нас войну на уничтожение!!!» «Эй, янки», гласил другой, «убирайтесь отсюда к чёрту и забирайте своих марионеток». Третий плакат поначалу показался знакомым: он повторял стилистику надписей «refugees welcome», «беженцы, добро пожаловать», повсеместных несколькими месяцами ранее, когда немецкие волонтёры с энтузиазмом встречали прибывающих беженцев на вокзалах по всей стране. На нём был изображён крестоносец верхом, копьём отражающий пару террористов с автоматами Калашникова, мужчину в традиционном одеянии, женщину в никабе. «ИСЛАМИСТЫ, ВАМ ЗДЕСЬ НЕ РАДЫ», гласила надпись крупными буквами. «ДЕРЖИТЕСЬ ПОДАЛЬШЕ, ИЛИ МЫ ВАС ВЫШВЫРНЕМ». (Другие плакаты, с похожими мотивами, читались «rapefugees not welcome» или просто «mohammed not welcome».)
Но этот карнавал ненависти был побочным зрелищем. Эмоциональный центр протеста, его сердцевина, его коварный рефрен, это было исполнение лозунга, не менявшегося четверть века. «Wir sind das Volk», скандировала толпа снова и снова, каждый раз всё агрессивнее. Мы, а не те иностранцы, наводняющие Германию, и не политики, сговорившиеся с ними, и есть Народ.[5]
В месяцы после этих протестов, когда авторитарные популисты оказались в центре внимания по всей Европе, а Соединённые Штаты избрали Дональда Трампа, я вновь и вновь возвращался мыслями к той морозной ночи. Столько злой энергии, питавшей эти движения, было на виду на улицах Дрездена, что я не мог не интерпретировать события 2016 и 2017 годов в свете увиденного: ненависть к иммигрантам и этническим меньшинствам; недоверие к прессе и распространение фейковых новостей; убеждённость, что молчаливое большинство наконец обрело голос; и, пожалуй более всего, тоска по тому, кто заговорит от имени народа.[6]
Стремительный взлёт вождей-«силовиков», заявляющих, что только они воплощают волю народа, примечателен в исторической перспективе. Как отмечали политологи Сеймур Мартин Липсет (Seymour Martin Lipset) и Стейн Роккан (Stein Rokkan), на протяжении большей части послевоенной эпохи партийная структура в большинстве стран Западной Европы и Северной Америки казалась «замороженной».[7] В последние десятилетия двадцатого века основные политические движения, представленные в парламентах Берна, Копенгагена, Хельсинки, Оттавы, Парижа, Стокгольма и Вашингтона, почти не менялись. Их относительная сила варьировалась от выборов к выборам, позволяя левоцентристам приходить к власти, когда правоцентристы занимали её достаточно долго, и наоборот. Но базовая конфигурация партийной системы оставалась поразительно стабильной.[8]
Затем, за последние двадцать лет, партийная система стремительно «оттаяла». В одной стране за другой политические партии, ещё несколько лет назад маргинальные или вовсе не существовавшие, закрепились на политической сцене.[9]
Первой крупной демократией, прошедшей через этот процесс, стала Италия. В начале 1990-х масштабный коррупционный скандал разнёс политическую систему. Партии, доминировавшие в итальянской политике со времён окончания Второй мировой войны, самораспустились или канули в электоральную пропасть. Первым, кто воспользовался образовавшимся вакуумом, стал Сильвио Берлускони (Silvio Berlusconi), бизнесмен, которому самому предъявляли обвинения в коррупции, когда он пришёл в политику. Обещая очистить систему и обогатить страну, Берлускони одержал убедительную победу. В последующие годы значительная часть энергии его правительства уходила на управление последствиями его бесконечных оплошностей и на то, чтобы удержать его от тюрьмы. Тем не менее он продолжал доминировать в политической жизни страны следующую четверть века.[10]
В то время Италия выглядела аномалией. За прошедшие годы, по мере того как политические новички поднимались к власти и влиянию по всей Европе, стало очевидно, что она была чем угодно, только не исключением.
В Греции Всегреческое социалистическое движение (ПАСОК), главная партия левого центра, и «Новая демократия», главная партия правого центра, традиционно собирали около 80 процентов голосов на двоих. Но в январе 2015 года Коалиция радикальных левых, или СИРИЗА (Syriza), под руководством Алексиса Ципраса (Alexis Tsipras) ворвалась во власть, получив неожиданное большинство.[11] В Испании Пабло Иглесиас (Pablo Iglesias), молодой преподаватель политических наук в Мадридском университете Комплутенсе, проводивший дни за курсами вроде «Кино, политические идентичности и гегемония», основал протестное движение в разгар финансового кризиса 2008 года. На выборах 2015 года Podemos набрала 21 процент голосов, став третьей по силе партией Испании.[12] Даже в Италии новое поколение популистов повторяет тот же трюк трансформации, что и прежнее: Беппе Грилло (Beppe Grillo), популярный комик, основал «Движение пяти звёзд» в 2009 году. На момент написания этих строк оно лидирует во всех опросах.[13]
Взлёт ультраправых партий оказался ещё более впечатляющим, чем рост ультралевых вроде СИРИЗЫ и Podemos. В Швеции Социал-демократическая партия доминировала в политике более столетия, лишь изредка уступая правительство правоцентристской коалиции во главе с Умеренной партией. Но в последние годы «Шведские демократы», политические выскочки с глубокими корнями в неонацистском движении, стремительно поднялись, лидируя в одних опросах и занимая второе место в других.[14] Во Франции Национальный фронт давно был частью политического ландшафта. Но после десятилетий на обочине Жан-Мари Ле Пен (Jean-Marie Le Pen) неожиданно обошёл левоцентристского кандидата в первом туре президентских выборов 2002 года, выйдя во второй тур против президента Жака Ширака (Jacques Chirac). В 2017 году его дочь Марин Ле Пен (Marine Le Pen) повторила этот подвиг, удвоив его долю голосов.[15]