Яша Мунк – Народ против демократии: Почему наша свобода в опасности и как её спасти (страница 5)

Теперь, напротив, с каждым днём всё яснее, что мы живём в чрезвычайные времена. Во времена, когда принимаемые нами решения определят, распространится ли ужасающий хаос; будет ли развязана невыразимая жестокость; и сможет ли выжить политическая система, либеральная демократия, которая сделала больше для распространения мира и процветания, чем любая другая в истории человечества.

Ситуация, в которой мы оказались, настолько нова и пугающа, что никто пока не сумел по-настоящему в ней разобраться. Отдельные фрагменты головоломки ежедневно анализируются в газетах, на телевидении, иногда даже в академическом сообществе. Но чем больше мы одержимы отдельными фрагментами, тем хуже видим общую картину.

В этой книге я пытаюсь осмыслить новый политический ландшафт, внося четыре особых вклада. Я показываю, что либеральная демократия распадается на составные части, порождая нелиберальную демократию с одной стороны и недемократический либерализм с другой. Я утверждаю, что глубокое разочарование в нашей политической системе несёт экзистенциальную угрозу самому выживанию либеральной демократии. Я объясняю корни этого кризиса. И я показываю, что можно сделать для спасения того, что действительно ценно в нашем находящемся под угрозой социальном и политическом порядке.

Нам выпало огромное счастье жить в самую мирную и процветающую эпоху в истории человечества. Хотя события последних лет могут казаться дезориентирующими или даже парализующими, в наших силах завоевать лучшее будущее. Но в отличие от ситуации пятнадцать или тридцать лет назад, мы больше не можем принимать это будущее как данность.

Сейчас враги либеральной демократии выглядят более решительными в намерении формировать наш мир, чем её защитники. Если мы хотим сохранить и мир, и процветание, и народовластие, и права личности, нам нужно признать: это не обычные времена, и ради защиты наших ценностей необходимо приложить чрезвычайные усилия.

Часть первая. Кризис либеральной демократии

В 1830 году король Франции отправил молодого инженера в Англию изучить сенсационное изобретение: паровоз, который только что начал перевозить пассажиров из Манчестера в Ливерпуль. Прибыв на место, инженер уселся у путей и принялся делать подробные записи, пока крепкий маленький локомотив безупречно тянул первый в мире пассажирский состав между двумя городами. Добросовестно подсчитав всё увиденное, он отправил отчёт в Париж: «Это невозможно, — написал он. — Оно не может работать».[1]

Велик соблазн посмеяться над этим инженером. Он настолько привержен научной доктрине, что не замечает свидетельства, проносящиеся мимо него со скоростью тридцать миль в час. Но должен признаться, я испытываю к нему некоторую симпатию. Думаю, к абсурдному выводу его привели не математические уравнения в блокноте, а слишком человеческий отказ поверить, что его представления о мире могут оказаться настолько ошибочными. Поэтому неудивительно, что в последние месяцы, когда один политический шок сменялся другим, люди, прежде казавшиеся совершенно рациональными и прагматичными, стали напоминать этого молодого французского инженера.

Эксперты и политологи в один голос уверяли, что британцы никогда не проголосуют за Брексит. Они проголосовали. Эксперты и политологи в один голос уверяли, что Дональда Трампа никогда не изберут. Его избрали. Эксперты и политологи в один голос уверяли, что демократии никогда не грозит деконсолидация. Она грозит.

Мы живём в эпоху радикальной неопределённости. Диапазон возможных исходов сейчас куда шире, чем казалось ещё несколько лет назад. Прогнозирование стало труднее, чем когда-либо. Однако самый популярный прогноз, который стабильно вводит нас в заблуждение, а именно допущение, что всё навсегда останется таким, каким было всегда, по-прежнему лидирует. «Это невозможно», словно заключает одна статья за другой. «Этого не может быть».

Если мы не хотим, чтобы будущее застало нас врасплох так же, как недавнее прошлое, пора пересмотреть базовые допущения. Могут ли либеральные демократии быть менее устойчивыми, чем мы полагали? И приведёт ли подъём популизма к разложению нашей политической системы?

Чтобы ясно мыслить об угрозах либеральной демократии, нужно понять, что на самом деле означают её составные элементы. Задачу усложняют два обстоятельства.

Во-первых, слово «либерализм» (liberalism) имеет разные значения в повседневной политике и в разговоре о природе политических институтов. Чаще всего, особенно в Соединённых Штатах, слово «либерал» обозначает политические взгляды конкретного человека: есть либералы и консерваторы, как есть левые и правые, демократы и республиканцы. Я использую его не в этом смысле. В настоящей книге либерал, это тот, кто привержен базовым ценностям: свободе слова, разделению властей, защите прав личности. В том смысле, в каком я употребляю это слово, Джордж Буш-младший (George W. Bush) такой же либерал, как Барак Обама (Barack Obama), а Рональд Рейган (Ronald Reagan) был таким же либералом, как Билл Клинтон (Bill Clinton).

Во-вторых, поскольку демократия пользуется столь высоким престижем, мы приобрели дурную привычку расширять её определение на всё, что нам нравится. В результате практически все существующие определения демократии не утруждают себя разграничением трёх совершенно разных явлений: либерализма, демократии и исторически случайного набора институтов, к которым мы привыкли в Северной Америке и Западной Европе.

Стремление протащить все желательные качества в само понятие демократии особенно заметно у философов, резервирующих этот термин за самыми справедливыми режимами, за воображаемыми обществами, которым действительно удалось бы искоренить такие несправедливости, как повсеместная бедность или безудержное неравенство. Но даже политологи, сознательно стремившиеся к минималистским концепциям демократии, смешивают ключевые различия между либерализмом, демократией и институтами вроде парламентов или судов. Следуя за политологом Робертом Далем (Robert Dahl), «процедурные минималисты» (procedural minimalists), к примеру, определяют демократию как любую систему, обладающую следующими признаками:

- «Свободные, честные и конкурентные выборы;

- Полное избирательное право для взрослых;

- Широкая защита гражданских свобод, включая свободу слова, печати и объединений; и

- Отсутствие невыборных «опекунских» органов (например, военных, монархий или религиозных институтов), ограничивающих власть избранных чиновников».[2]

Концептуальная рамка Даля, таким образом, встраивает защиту либеральных прав в само определение демократии. Это делает невозможным вопрос о том, могут ли демократия и либерализм расходиться. Фокусируясь на конкретном наборе исторически случайных институтов, она также затрудняет вопрос о том, действительно ли эти институты позволяют народу править. Не столь уж минималистское определение демократии раздувает значение наших политических институтов. Вместо того чтобы признать в них средство достижения демократии и либерализма, оно воображает их целями самими по себе.[3]

Поэтому я использую гораздо более простой набор определений, который делает меньше допущений о мире и лучше схватывает изначальное обещание демократии: дать народу править. На мой взгляд:

- *Демократия* — это набор обязывающих электоральных институтов, которые эффективно переводят взгляды народа в публичную политику.[4]

- *Либеральные институты* эффективно защищают верховенство права и гарантируют права личности, такие как свобода слова, вероисповедания, печати и объединений, для всех граждан (включая этнические и религиозные меньшинства).

- *Либеральная демократия* — это просто политическая система, которая одновременно либеральна и демократична: и защищает права личности, и переводит взгляды народа в публичную политику.

Это позволяет увидеть, что либеральная демократия может извращаться двумя путями. Демократии могут быть нелиберальными. Это особенно вероятно там, где большинство выступает за подчинение независимых институтов прихотям исполнительной власти или за ограничение прав неугодных меньшинств. И наоборот, либеральные режимы могут быть недемократичными, несмотря на регулярные конкурентные выборы. Это особенно вероятно там, где политическая система настолько перекошена в пользу элиты, что выборы редко служат трансляции народных взглядов в публичную политику.

Именно это, боюсь, и произошло во многих частях мира за последние десятилетия. Либерализм и демократия, утверждаю я, были скреплены случайным набором технологических, экономических и культурных предпосылок. Этот клей сейчас быстро истончается. В результате либеральная демократия, уникальное сочетание прав личности и народного правления, долгое время характеризовавшее большинство правительств Северной Америки и Западной Европы, распадается. На её месте возникают две новые формы режима: нелиберальная демократия (illiberal democracy), то есть демократия без прав, и недемократический либерализм (undemocratic liberalism), то есть права без демократии. Когда будет написана история двадцать первого века, разложение либеральной демократии на эти два составных элемента, вероятно, займёт в ней центральное место.