Яша Мунк – Народ против демократии: Почему наша свобода в опасности и как её спасти (страница 4)

Это ознаменовало радикальный сдвиг в американской политике. Граждане никогда особенно не любили политиков, но всё же в целом верили, что выборные должностные лица сдержат свою часть договора и жизнь будет становиться лучше. Сегодня это доверие и этот оптимизм испарились. По мере того как граждане начали испытывать глубокую тревогу за будущее, они стали воспринимать политику как игру с нулевой суммой: любой выигрыш для иммигрантов или этнических меньшинств оборачивается потерей для них самих [29].

Это усугубляет второе различие между сравнительно стабильным прошлым и всё более хаотичным настоящим. На протяжении всей истории демократической стабильности одна расовая или этническая группа занимала доминирующее положение. В Соединённых Штатах и Канаде всегда существовала чёткая расовая иерархия, при которой белые пользовались множеством привилегий. В Западной Европе это доминирование было ещё более выраженным. Основанные на моноэтнической базе, такие страны, как Германия или Швеция, не признавали иммигрантов полноправными членами нации. В степени, которую мы часто предпочитаем не замечать, функционирование демократии, возможно, зависело от этой однородности.

Десятилетия массовой миграции и общественного активизма радикально преобразили эти общества. В Северной Америке расовые меньшинства наконец заявляют о своём праве на равное место за столом. В Западной Европе потомки иммигрантов начинают настаивать, что темнокожий человек может быть настоящим немцем или шведом. Но если часть населения принимает или даже приветствует эти перемены, другая часть чувствует угрозу и обиду. В результате по всему западному полушарию набирает скорость масштабный бунт против этнического и культурного плюрализма [30].

Последняя перемена завоевала весь мир за несколько коротких десятилетий. Ещё недавно массовые коммуникации оставались исключительной привилегией политических и финансовых элит. Затраты на издание газеты, ведение радиостанции или работу телевизионной сети были непомерно высоки для большинства граждан. Это позволяло политическому истеблишменту маргинализировать экстремистские взгляды. Политика оставалась сравнительно консенсуальной.

За последнюю четверть века, напротив, подъём интернета и в особенности социальных сетей стремительно сместил баланс сил между политическими инсайдерами и аутсайдерами. Сегодня любой гражданин способен за считаные минуты распространить вирусную информацию среди миллионов людей. Стоимость политической организации резко упала. А по мере сужения технологического разрыва между центром и периферией зачинщики нестабильности получили преимущество перед силами порядка [31].

Мы лишь начинаем осознавать, что вызвало экзистенциальный кризис либеральной демократии, не говоря уже о том, как с ним бороться. Но если мы серьёзно относимся к ключевым движущим силам нашей популистской эпохи, следует признать: действовать необходимо как минимум на трёх фронтах.

Во-первых, необходимо реформировать экономическую политику, как внутреннюю, так и международную, чтобы смягчить неравенство и выполнить обещание быстро растущего уровня жизни. Более справедливое распределение экономического роста, согласно этому видению, является вопросом не только распределительной справедливости, но и политической стабильности.

Некоторые экономисты утверждают, что невозможно иметь одновременно демократию, глобализацию и национальное государство. А некоторые философы принимают отказ от национального государства, мечтая о преимущественно международных решениях нынешних экономических проблем. Но это ошибочный подход. Чтобы сохранить демократию, не отказываясь от эмансипаторного потенциала глобализации, необходимо понять, как национальное государство может вновь взять свою судьбу в свои руки [32].

Во-вторых, необходимо переосмыслить, что означают принадлежность и членство в современном национальном государстве. Обещание многоэтнической демократии, в которой люди любого вероисповедания и цвета кожи рассматриваются как подлинно равные, не подлежит пересмотру. Как бы ни было трудно странам с глубоко моноэтническим самосознанием принять приезжих и меньшинства, такая трансформация является единственной реалистичной альтернативой тирании и гражданской розни.

Но благородный эксперимент многоэтнической демократии может увенчаться успехом, лишь если все его сторонники начнут подчёркивать то, что объединяет, а не то, что разделяет. В последние годы справедливое нетерпение в связи с продолжающейся расовой несправедливостью всё чаще толкает некоторых людей к тому, чтобы разоблачать принципы либеральной демократии как лицемерные или даже делать групповые права фундаментом общества. Это одновременно моральная и стратегическая ошибка. Единственное общество, способное относиться ко всем своим членам с уважением, это такое, в котором каждый обладает правами на основании гражданства, а не на основании принадлежности к той или иной группе [33].

Наконец, необходимо научиться противостоять трансформирующему воздействию интернета и социальных сетей. По мере распространения языка ненависти и фейковых новостей звучат призывы к компаниям, владеющим социальными сетями, или к правительствам выступить в роли цензоров. Существует множество разумных шагов, которые Facebook и Twitter могут предпринять, чтобы затруднить группам ненависти эксплуатацию этих платформ. Но если правительства или руководители корпораций начнут определять, кто и что может говорить в сети, свобода слова быстро сойдёт на нет. Чтобы сделать цифровую эпоху безопасной для демократии, необходимо формировать не только то, какие сообщения распространяются в социальных сетях, но и то, как они будут восприняты.

В те времена, когда мы воспринимали демократию как дерзкий, хрупкий эксперимент, мы вкладывали огромные образовательные и интеллектуальные ресурсы в распространение благой вести о нашей политической системе. Школы и университеты знали, что их важнейшая задача, воспитание граждан. Писатели и учёные сознавали, что им принадлежит большая роль в объяснении и защите достоинств либеральной демократии. С годами это чувство миссии рассеялось. Теперь, когда либеральная демократия стоит перед экзистенциальной угрозой, самое время его возродить [34].

***

Бывают обычные времена, когда политические решения влияют на жизнь миллионов людей самым разным образом, но основы коллективной жизни страны не стоят под вопросом. Несмотря на глубокие разногласия, противники по обе стороны политического фронта признают правила игры. Они соглашаются разрешать споры на основе свободных и честных выборов, привержены базовым нормам политической системы и признают, что поражение на выборах даёт политическому оппоненту законное право управлять страной.

Поэтому обитатели обычных времён понимают, что любая победа временна, а проигравший в одном политическом сражении ещё может выиграть войну. Поскольку в их силах превратить прогресс, отвергнутый сегодня, в справедливость, отложенную до завтра, они воспринимают каждое поражение лишь как повод удвоить усилия мирного убеждения.

А бывают чрезвычайные времена, когда пересматриваются базовые контуры политики и общества. В такие времена разногласия между противниками становятся столь глубокими и ожесточёнными, что они перестают соглашаться с правилами игры. Стремясь к преимуществу, политики готовы подрывать свободные и честные выборы, нарушать базовые нормы политической системы и демонизировать своих оппонентов.

Поэтому обитатели чрезвычайных времён начинают воспринимать ставки политики как экзистенциальные. В системе с оспариваемыми правилами они имеют основания опасаться, что победа на выборах может оказаться бессрочной; что поражение в одном политическом сражении может лишить их возможности вести более масштабную войну; и что прогресс, отвергнутый сегодня, может направить страну на путь к вечной несправедливости.

Большинство из нас провели основную часть жизни в обычные времена. Когда я взрослел в Германии в конце 1990-х, например, политики обсуждали важные вопросы [35]. Следует ли обусловить получение социальных пособий хорошим поведением? Разрешат ли иммигрантам и их детям получать немецкое гражданство, не отказываясь от другого паспорта? Признает ли государство однополые партнёрства в форме гражданских союзов?

Ответы на эти вопросы, был я убеждён, глубоко определят облик страны на годы вперёд. Будущее было открыто. По одну сторону лежало видение открытой, щедрой, гостеприимной страны. По другую, закрытой, скупой, застойной. Будучи членом молодёжной организации крупной политической партии, я отдавал немало времени борьбе за то, что считал правильным.

В то время я едва знал Соединённые Штаты. Поэтому не понимал, что ещё более масштабные вопросы обсуждаются в Америке. Получат ли миллионы незастрахованных граждан доступ к достойной медицинской помощи? Можно ли увольнять солдат из армии за открытость в вопросах сексуальной ориентации? Стоит ли упразднить ключевые компоненты системы социального обеспечения?

Ответы на эти вопросы тоже глубоко формировали бы облик страны. Они сделали бы жизнь миллионов людей лучше или хуже, более подлинной или более лицемерной, более благополучной или более неустойчивой. Какой путь выберет страна, имело огромное значение. И всё же, оглядываясь назад, я понимаю, что это была обычная политика.