Яша Мунк – Народ против демократии: Почему наша свобода в опасности и как её спасти (страница 3)

Это гораздо более точное описание природы его проекта, чем смогло предложить большинство внешних наблюдателей. Они склонны обличать Орбана как недемократического лидера. Их обеспокоенность тем, что нелиберальные реформы могут в итоге позволить ему игнорировать волю народа, оправданна. Но ошибочно думать, что все демократии по своей природе должны быть либеральными или напоминать наши нынешние политические институты.

Иерархическая демократия позволяет избранным лидерам исполнять волю народа в своей интерпретации, не делая уступок правам или интересам несогласных меньшинств. Её претензия на демократичность не обязательно лицемерна. В формирующейся системе воля народа царит безраздельно (по крайней мере, на первых порах). Что отличает её от привычной нам либеральной демократии, так это не недостаток демократии, а отсутствие уважения к независимым институтам и правам личности.

Подъём нелиберальной демократии, или демократии без прав, лишь одна сторона политики первых десятилетий XXI века. Пока простые люди всё скептичнее относятся к либеральным практикам и институтам, политические элиты стремятся отгородиться от их гнева. Мир сложен, настаивают они, и они приложили огромные усилия, чтобы найти правильные ответы. Если народ станет настолько беспокойным, чтобы игнорировать мудрые советы элит, его нужно воспитать, проигнорировать или принудить к подчинению.

Никогда эта позиция не проявилась столь отчётливо, как в ранние часы 13 июля 2015 года. Великая рецессия обременила Грецию огромным долгом. Экономисты понимали, что страна никогда не сможет выплатить всё, что должна; большинство соглашались, что политика жёсткой экономии лишь усугубит ущерб, нанесённый и без того рухнувшей экономике [17]. Но если бы Европейский союз позволил Греции объявить дефолт, инвесторы забеспокоились бы, что гораздо более крупные страны, такие как Испания или Италия, могут оказаться следующими. Технократы в Брюсселе решили: чтобы остальная часть европейской валютной системы выжила, Греция должна страдать.

Не имея других вариантов, сменявшие друг друга греческие правительства выполняли указания Брюсселя. Но экономика сокращалась из года в год, а молодёжная безработица подскочила выше 50 процентов. Отчаявшиеся избиратели в конце концов доверились Алексису Ципрасу (Alexis Tsipras), молодому популистскому лидеру, пообещавшему покончить с режимом жёсткой экономии [18].

Придя к власти, Ципрас взялся пересмотреть условия долга страны с главными кредиторами, представленными Европейской комиссией, Европейским центральным банком и Международным валютным фондом. Но быстро выяснилось, что так называемая «тройка» не намерена идти на уступки. Греция должна была продолжать терпеть лишения, а в противном случае обанкротиться и покинуть зону евро. К лету 2015 года, когда на столе лежал суровый пакет помощи, Ципрас оказался перед выбором: капитулировать перед требованиями технократов или ввергнуть Грецию в экономический хаос [19].

Столкнувшись с судьбоносным выбором, Ципрас сделал то, что кажется естественным в системе, претендующей на народовластие: он назначил всенародный референдум. Реакция была незамедлительной и яростной. Политические лидеры со всей Европы назвали референдум безответственным. Канцлер Германии Ангела Меркель (Angela Merkel) настаивала, что тройка сделала «необычайно щедрое» предложение [20]. Пресса заклеймила решение Ципраса.

В обстановке высокого накала 5 июля 2015 года Греция отправилась на избирательные участки. Результаты стали жёстким ударом по технократическим элитам континента. Несмотря на зловещие предупреждения о надвигающейся катастрофе, избиратели не пожелали поступиться своей гордостью. Они отвергли сделку [21].

Воодушевлённый ясным выражением воли народа, Ципрас вернулся за стол переговоров. Он, похоже, рассчитывал, что тройка пойдёт Греции навстречу. Вместо этого первоначальная сделка была снята с повестки, а новое предложение налагало ещё более тяжёлые условия [22].

Пока Греция балансировала на грани неплатёжеспособности, политическая элита Европы собралась в Брюсселе на марафон закулисных переговоров. Когда Ципрас вышел к камерам ранним утром 13 июля с красными глазами и пепельным лицом, быстро стало ясно, что ночь завершилась его капитуляцией. Чуть больше недели спустя после того, как он позволил своему народу отвергнуть непопулярную сделку о помощи, Ципрас подписал соглашение, которое было, по любым разумным меркам, хуже [23]. Технократия одержала верх.

Политика еврозоны представляет собой крайний пример системы, в которой люди чувствуют, что имеют всё меньше и меньше влияния на происходящее [24]. Но этот пример далеко не уникален. Незаметно для большинства политологов форма недемократического либерализма (undemocratic liberalism) укоренилась в Северной Америке и Западной Европе. В этой форме правления процедурные приличия тщательно соблюдаются (в большинстве случаев), а индивидуальные права уважаются (бо́льшую часть времени). Но избиратели давно пришли к выводу, что у них мало влияния на публичную политику.

И они не так уж неправы.

***

Подъём популистов в Венгрии и правление технократов в Греции кажутся полными противоположностями. В одном случае воля народа отодвинула в сторону независимые институты, призванные защищать верховенство закона и права меньшинств. В другом сила рынков и убеждения технократов отодвинули в сторону волю народа.

Но Венгрия и Греция, это две стороны одной медали. В демократиях по всему миру разворачиваются два на первый взгляд разных процесса. С одной стороны, предпочтения народа становятся всё более нелиберальными: избиратели теряют терпение с независимыми институтами и всё менее готовы мириться с правами этнических и религиозных меньшинств. С другой стороны, элиты берут под контроль политическую систему и делают её всё менее отзывчивой: влиятельные всё менее склонны считаться с мнением народа. В результате либерализм и демократия, два ключевых элемента нашей политической системы, вступают в конфликт.

Учёные всегда знали, что либерализм и демократия могут существовать порознь. В Пруссии XVIII века абсолютный монарх правил в сравнительно либеральном духе, уважая (некоторые) права подданных и допуская (толику) свободы слова [25]. И наоборот: в древних Афинах народное собрание правило в откровенно нелиберальной манере, изгоняя непопулярных государственных мужей, казня инакомыслящих философов и подвергая цензуре всё, от политических речей до музыкальных произведений [26].

Тем не менее большинство политологов долго считали либерализм и демократию взаимодополняющими. Признавая, что индивидуальные права и воля народа не всегда идут рука об руку, они держались убеждения, что эти две вещи созданы друг для друга. Там, где либерализм и демократия встречаются, гласила эта логика, они образуют особенно устойчивый, жизнеспособный и цельный сплав.

Но поскольку настроения народа становятся нелиберальными, а предпочтения элит, недемократическими, либерализм и демократия начинают сталкиваться. Либеральная демократия, уникальный сплав индивидуальных прав и народовластия, долго характеризовавший большинство правительств Северной Америки и Западной Европы, расползается по швам. На её месте мы наблюдаем подъём нелиберальной демократии (illiberal democracy), то есть демократии без прав, и недемократического либерализма (undemocratic liberalism), то есть прав без демократии.

***

Жила-была очень довольная курица. Каждый день фермер приходил её кормить. Каждый день курица становилась чуть более упитанной и чуть более беспечной.

Другие животные на ферме пытались предостеречь курицу. «Тебя убьют, — говорили они. — Фермер просто откармливает тебя».

Курица не слушала. Всю жизнь фермер приходил кормить её, бормоча несколько ласковых слов ободрения. С чего бы вдруг всё стало иначе?

Но однажды всё действительно изменилось. «Человек, каждый день кормивший курицу на протяжении всей её жизни, в конце концов свернул ей шею», пишет Бертран Рассел (Bertrand Russell) в характерном для него ироничном тоне [27]. Пока курица была молодой и тощей, фермер хотел её откормить; когда она стала достаточно жирной для рынка, пришло время забоя.

Рассел хотел предостеречь нас от поверхностных предсказаний. Если мы не понимаем, почему вещи происходили так, а не иначе, история с наивной курицей напоминает нам: нельзя рассчитывать, что они будут происходить так же и впредь. Как курица не смогла предвидеть, что её мир может однажды рухнуть, так и мы можем быть слепы к переменам, которые нас ждут.

Если мы хотим сделать обоснованное предположение о будущем демократии, нам нужно задать «куриный вопрос». Обеспечивалась ли прежняя стабильность демократии условиями, которые больше не выполняются?

Ответ, возможно, утвердительный.

Существуют как минимум три примечательные константы, характеризовавшие демократию с момента её основания, но более не соответствующие действительности. Во-первых, в период демократической стабильности большинство граждан переживали стремительный рост уровня жизни. С 1935 по 1960 год, к примеру, доход типичного американского домохозяйства удвоился. С 1960 по 1985 год он удвоился снова [28]. С тех пор он оставался на прежнем уровне.