Яша Мунк – Народ против демократии: Почему наша свобода в опасности и как её спасти (страница 2)
И в самом деле, есть веские основания опасаться, что либеральная демократия не сможет выжить, если один из её элементов будет отброшен. Система, в которой народ принимает решения, гарантирует, что богатые и могущественные не смогут растоптать права незащищённых. Верно и обратное: система, в которой защищены права непопулярных меньшинств и пресса может свободно критиковать правительство, гарантирует, что народ сможет сменить своих правителей через свободные и честные выборы. Индивидуальные права и народная воля, согласно этой логике, неразделимы, как Твиттер и Дональд Трамп.
Но из того, что работающей системе нужны оба элемента, не следует, что система, обладающая обоими, будет непременно стабильной. Напротив, взаимозависимость либерализма и демократии показывает, как быстро дисфункция в одной области политики может порождать дисфункцию в другой. Демократия без прав всегда рискует выродиться в то, чего «отцы-основатели» боялись больше всего: в тиранию большинства. Права без демократии тоже не обязательно окажутся устойчивыми: стоит политической системе превратиться в площадку для миллиардеров и технократов, и соблазн исключить народ из всё большего числа важных решений будет только расти.
Это медленное расхождение либерализма и демократии, возможно, происходит прямо сейчас, а его последствия, скорее всего, будут столь же скверными, как и следовало ожидать.
По стилю и содержанию популисты, празднующие беспрецедентные успехи по обе стороны Атлантики, сильно отличаются друг от друга.
Велик, например, соблазн видеть в Дональде Трампе сугубо американский феномен. От его нахальных манер до хвастовства собственным состоянием он представляет собой ходячую карикатуру на американское «оно» (в психоаналитическом смысле): фигуру, которую коммунистический карикатурист, получивший задание высмеять главного врага, мог бы нарисовать для какого-нибудь советского министерства пропаганды. И во многих отношениях Трамп действительно очень американский. Он подчёркивает свои деловые заслуги отчасти потому, что в американской культуре глубоко почитают предпринимателей. Мишени его гнева тоже определяются американским контекстом. Страхи, что либеральные элиты вынашивают планы отобрать у народа оружие, например, показались бы странными в Европе.
И всё же подлинную природу угрозы, которую представляет Трамп, можно понять лишь в гораздо более широком контексте: в контексте праворадикальных популистов, набирающих силу в каждой крупной демократии, от Афин до Анкары, от Сиднея до Стокгольма, от Варшавы до Веллингтона. При всех очевидных различиях между популистами, набирающими силу в разных странах, их сходства глубоки и каждого из них делают угрозой для политической системы удивительно похожим образом.
Дональд Трамп в Соединённых Штатах, Найджел Фарадж (Nigel Farage) в Великобритании, Фрауке Петри (Frauke Petry) в Германии и Марин Ле Пен (Marine Le Pen) во Франции утверждают, что решения самых насущных проблем нашего времени гораздо проще, чем политический истеблишмент хочет нас заставить думать, и что широкие массы простых людей инстинктивно знают, что делать. По сути, они считают политику очень простым делом. Если бы чистый голос народа мог возобладать, причины народного недовольства быстро исчезли бы. Америка (или Великобритания, или Германия, или Франция) снова стала бы великой.
Отсюда вытекает очевидный вопрос. Если политические проблемы нашего времени так легко решить, почему они не решены? Поскольку популисты не готовы признать, что реальный мир может быть сложным и что решения могут ускользать даже от людей с лучшими намерениями, им нужен кто-то, на кого можно возложить вину. И они его находят.
Первый очевидный виновник нередко находится за рубежом. Логично, что Трамп обвиняет в экономических проблемах Америки Китай. Неудивительно и то, что он играет на страхах людей, заявляя, будто Соединённые Штаты наводнены насильниками (мексиканцами) и террористами (мусульманами) [10].
Европейские популисты видят врагов в другом месте, и большинство выражает свою злобу в более обтекаемой форме. Но в основе их риторики лежит та же логика. Как и Трамп, Ле Пен и Фарадж убеждены: если доходы стагнируют или идентичность оказывается под угрозой из-за приезжих, виноваты чужаки: мусульмане-нахлебники или польские сантехники. Как и Трамп, они обвиняют политический истеблишмент, от брюссельских бюрократов до лживых СМИ, в неспособности выполнить завышенные обещания. Люди в столице, твердят популисты всех мастей, либо преследуют собственную выгоду, либо находятся в сговоре с врагами нации. Истеблишментные политики, по их словам, одержимы губительным фетишем многообразия. Или болеют за врагов своей страны. Или, самое простое объяснение, они сами «чужие», или мусульмане, или и то и другое сразу.
Из этого мировоззрения вырастают два политических желания, и большинство популистов достаточно сообразительны, чтобы взять на вооружение оба. Во-первых, утверждают популисты, нужно, чтобы честный лидер, разделяющий чистый взгляд народа и готовый бороться за его интересы, занял высший пост. Во-вторых, заняв этот пост, он должен устранить институциональные препятствия, которые могут помешать ему исполнить волю народа.
Либеральные демократии полны сдержек и противовесов, призванных не допустить чрезмерной концентрации власти в руках одной партии и согласовывать интересы различных групп. Но в воображении популистов воля народа не нуждается в посредниках, а любой компромисс с меньшинствами есть форма коррупции. В этом смысле популисты глубоко демократичны: они верят в правление демоса гораздо горячее, чем традиционные политики. Но они и глубоко нелиберальны: в отличие от традиционных политиков, они открыто заявляют, что ни независимые институты, ни индивидуальные права не должны приглушать голос народа.
Опасение, что популистские повстанцы подорвут либеральные институты, придя к власти, может прозвучать алармистски. Но оно основано на множестве прецедентов. Нелиберальные популисты уже приходили к власти в таких странах, как Польша и Турция. В каждом случае они предпринимали поразительно схожие шаги для консолидации своей власти: нагнетали напряжённость с предполагаемыми врагами внутри страны и за рубежом, заполняли суды и избирательные комиссии своими ставленниками, устанавливали контроль над СМИ [11].
В Венгрии, например, либеральная демократия была гораздо более поздним и хрупким трансплантатом, чем, скажем, в Германии или Швеции. Тем не менее на протяжении 1990-х годов политологи оптимистично оценивали её перспективы. Согласно их теориям, Венгрия обладала всеми предпосылками для успешного демократического перехода: опытом демократического правления в прошлом, более мягким тоталитарным наследием по сравнению со многими другими странами Восточной Европы, согласием старых коммунистических элит на переход в рамках договорного урегулирования и соседством с рядом стабильных демократий. На языке социальных наук Венгрия была «наиболее вероятным случаем»: если демократия не приживётся там, она вряд ли приживётся и в остальных посткоммунистических странах [12].
Это предсказание, казалось, подтверждалось на протяжении 1990-х. Экономика Венгрии росла. Власть мирно переходила из рук в руки. Живое гражданское общество включало критически настроенные СМИ, сильные НКО и один из лучших университетов Центральной Европы [13]. Венгерская демократия, казалось, консолидировалась.
Потом начались проблемы. Многие венгры чувствовали, что получают слишком малую долю от экономического роста страны. Они видели угрозу своей идентичности в перспективе (хотя не в реальности) массовой иммиграции. Когда крупный коррупционный скандал охватил правящую левоцентристскую партию, недовольство переросло в открытое отвращение к правительству. На парламентских выборах 2010 года венгерские избиратели обеспечили партии «Фидес» (Fidesz) Виктора Орбана (Viktor Orbán) сокрушительное большинство [14].
Придя к власти, Орбан систематически консолидировал своё правление. Он назначил лояльных последователей руководить государственными телеканалами, возглавить избирательную комиссию и доминировать в конституционном суде страны. Он изменил избирательную систему в свою пользу, вытеснил иностранные корпорации, чтобы перенаправить деньги своим приближённым, ввёл жёсткие ограничения для НКО и попытался закрыть Центрально-Европейский университет [15].
Не было никакого Рубикона, ни одного шага, который бы однозначно ознаменовал окончательное разрушение прежних политических норм. Каждую из мер Орбана по отдельности можно было так или иначе оправдать. Но в совокупности их эффект постепенно стал неоспоримым: Венгрия больше не является либеральной демократией.
Чем же она тогда стала?
На протяжении многих лет Орбан отвечал на этот вопрос со всё большей определённостью. Поначалу он представлял себя честным демократом с консервативными ценностями. Теперь он провозглашает своё неприятие либеральной демократии громко и ясно. Демократия, обещает он, должна быть иерархической, а не либеральной. Под его руководством Венгрия станет «нелиберальным новым государством на национальных основах» [16].