Ярославна Крюкова – Погладь мою шкуру (страница 9)

Он думал про неё не постоянно — это было бы неправдой. Работал, делал своё, жил как жил. Но иногда — да. Утром, когда варил кофе и ставил две кружки по привычке и ловил себя на этом. Вечером, когда садился на веранду и место рядом было пустым, но ощущалось не так, как раньше — не просто пустым, а ожидающим.

Это была разница.

Раньше пустое место было просто пустым. Теперь — временно пустым.

Он не строил планов. Не знал когда она приедет, надолго ли, что будет дальше. Эти вопросы существовали — он не закрывал на них глаза. Просто не торопил. Как не торопят вино, которое ещё не готово.

Она приедет. Это он знал.

Не потому, что она сказала — хотя она сказала. А потому что видел её. Три месяца рядом — этого достаточно чтобы понять человека, который держит слово.

Она держала.

Родник тихо нёс свою воду. Матвей сидел и смотрел.

Думал про то, что она скажет, когда приедет зимой — про лозы без листьев, про серое небо, про то какой здесь другой свет в декабре. Она заметит. Она всё замечала.

Это в ней он любил особенно — что замечала. Не все замечают. Большинство смотрят и не видят. Она смотрела и видела.

С такими людьми не скучно даже в тишине.

Он встал. Пошёл обратно.

Дома — тепло, чайник, вечер. Короткий день закончился.

Завтра будет такой же. И послезавтра.

А потом — она приедет.

****

Она проснулась в пять. За окном ещё темно — осенью рассвет позже.

Встала тихо. Он спал. Взяла его куртку — ту которую он сказал оставить себе, она привезла обратно, она теперь висела здесь. Надела. Вышла.

Двор в темноте — знакомый. Она не спотыкалась, знала где ступени, где камень у забора. Прошла к виноградному ряду.

Стояла и ждала.

Потом услышала его шаги. Обернулась.

Он стоял в дверях — смотрел на неё. На то как она стоит в его куртке, в предрассветном сером, лицом к востоку. Что-то в его взгляде было — не нежность и не желание отдельно. Всё вместе. Одним.

Она почувствовала этот взгляд физически — как чувствуют тепло. Внутри разлилось что-то — тихое, густое, своё.

Небо на востоке начинало — едва, почти незаметно. Сначала просто тьма стала чуть менее тёмной. Потом — серое. Потом полоса, розоватая, тонкая, у самого горизонта.

Она стояла и смотрела.

Первый раз она видела здешний рассвет случайно — тот первый день, когда он уже стоял у перил и виноградник окрашивался розовым. Она тогда не понимала ещё что это её место. Просто смотрела.

Сейчас стояла и знала — её.

Не в смысле собственности. В смысле что знакомое. Что принято. Что если закрыть глаза — представишь именно это, не другое.

Лозы в рассветном свете — другие чем летом. Голые, тёмные, с тем достоинством, которое бывает у старых вещей, переживших своё время и не ставших от этого хуже. Просто другие. Зимние.

Она думала про лозу. Про то что зимой она выглядит мёртвой — и не мёртвая. Держит всё что нужно внутри, под корой, глубоко. Ждёт. Знает, что весна будет.

Небо становилось светлее. Первая птица — где-то за забором. Потом ещё.

Она стояла пока солнце не показалось над холмом — полностью, яркое, осеннее, без летней мягкости. Резкое, чёткое. Другое время года — другой свет.

Потом пошла в дом. Поставила чайник. Села ждать, когда он проснётся.

Это тоже было — своё.

****

Это было поздно — она лежала, он уже спал, за окном тишина и звёзды.

Она думала про слова.

Катя сказала — влюбилась. Она не отрицала. Просто это слово казалось ей не совсем точным. Влюбиться — это про начало, про то когда ещё не знаешь. Она знала уже. Это было что-то другое. Что-то дальше влюблённости.

Она перебирала слова.

Любовь. Тоже не то — не потому, что неправда, а потому что слишком большое и слишком использованное. Это слово носили везде, в рекламе и в песнях, и в ссорах. Оно потёрлось.

Привязанность. Слишком холодное.

Близость. Ближе. Но тоже не всё.

Она думала о том, как он спит рядом — ровно, полностью, доверяя темноте. Про то как он держит отцовский инструмент. Про его руку на её руке на той веранде тем вечером. Про родник под склоном.

Ни одно слово не накрывало это всё.

Она подумала: может не нужно слов. Может некоторые вещи живут до того, как получают имя — и живут лучше без него. Называние — это тоже форма присвоения. Ты называешь — и оно становится тем, что ты назвал. Теряет что-то своё.

Это между ними — было своим. Обоих. Не её одной, не его.

Называть — значит объявить. А они не объявляли. Они просто — были. И это оказалось возможным. Просто быть, не называя.

Она не нашла слова.

Зато нашла покой.

Легла поудобнее. Слушала его дыхание.

Снаружи — виноградник, звёзды, земля.

Внутри — то, что не нуждалось в имени.

Этого было достаточно.

****

Это было на второй неделе — она уже не считала дни точно, только приблизительно, что само по себе было странно для неё.

Ужин закончился давно. Посуда убрана. Он принёс вино — не из погреба, простое, домашнее, в глиняном кувшине. Налил два стакана. Сел напротив.

Они не говорили ни о чём важном.

Он рассказывал про соседа — Игорь Семёнович, семьдесят два года, каждую осень собирает кизил и варит варенье, которое никто не ест, но он варит. Традиция. Жена умерла восемь лет назад — она варила, он продолжает.

Она слушала. Не анализировала. Просто слушала.

— Ты с ним дружишь? — спросила она.

— Не дружим. Соседи. Он мне помогает, когда трактор ломается — знает технику лучше меня. Я ему помогаю, когда тяжело поднять. Мы не разговариваем особо.

— Но ты знаешь про варенье.

— Все знают про варенье. — Он усмехнулся. — Он каждый год предлагает. Все каждый год отказываются вежливо.

— Ты берёшь?

— Беру. Оно нормальное варенье.