Ярославна Крюкова – Погладь мою шкуру (страница 8)

Запах шёл с кухни — мясо, чеснок, травы, что-то долгое.

— С утра стоит. Заходи.

Стол без претензий — деревянный, с масляной лампой посередине. Два стакана, хлеб, миска с брынзой и зеленью. Банка с огурцами — солёными, тёмно-зелёными, с укропными зонтиками внутри — стояла в центре как что-то само собой разумеющееся. На юге без этого стола не бывает. На краю подоконника несколько диких цветов в банке из-под консервов. Без замысла украсить. Просто были — поставил.

Она села. Взяла стакан. Посмотрела на виноградник — отсюда он уходил вниз по склону, в сумерках уже почти синий, с золотым отсветом неба.

— Красиво, — сказала она. Про виноградник.

Он посмотрел на неё.

— Да. — Не про виноградник.

Она подняла взгляд. Поняла. Что-то внутри коротко и тепло отозвалось — она не стала этому давать имя. Отпила вино. Не ответила. Слова, которые были бы точными, не нашлись — а неточные здесь не подходили. Она это уже понимала: здесь говорят точно или молчат.

Вино было мягким — не то, что на «винных кругах». Без намеренной терпкости, без желания что-то доказать. Сделано для того, чтобы пить вечером, когда торопиться некуда.

— Откуда?

— Из погреба. Своё. Три года назад.

— Хорошее.

— Знаю.

Она усмехнулась. Он не скромничал и не хвастался. Говорил, как есть. Это было редкостью — она только сейчас начала замечать это как редкость.

Говорили про землю.

Четыреста пятьдесят гектаров. Двадцать восемь сверху. Долги по воде, субсидиям. Тридцать два гектара навсегда. Старые лозы на южном склоне — пять лет без вмешательства.

Потом он спросил:

— Почему тридцать два?

— Потолок по контракту.

— Нет. Почему именно тридцать два.

Она поняла: он спрашивает у себя. Уже принял. Хочет знать, откуда число — из какого места внутри оно пришло.

— Столько мне было лет, когда я закрыл первую большую бочку. Не считал специально. Раз совпало — значит, правильно.

Совершенно нерабочий аргумент. Именно поэтому он остановил её — человек, который так говорит, уже не в переговорах. Уже в другом месте, где решения принимаются иначе.

Виноградник темнел. Лампа гудела тихо. Мотыльки шли на свет — крупные, южные, без страха. Тишина между ними стала другой — не рабочей, не паузами между вопросами и ответами. Той, когда двум людям не нужно заполнять пространство, чтобы оно не было пустым.

— Ты давно один?

— Двенадцать лет. Жена ушла. Говорила — ты любишь землю больше, чем людей. — Пауза. — Может, была права.

Без горечи и без показной беспечности. Просто факт, с которым давно живёт. Который перестал болеть при каждом касании.

— Дети?

— Сын. В Ростове. Созваниваемся.

— А ты?

— Я никогда не была достаточно долго в одном месте, чтобы что-то успело вырасти.

Она сказала это привычно — формулировкой, которую произносила уже несколько раз. Потом услышала её иначе. Не оправдание, не жалоба. Диагноз. Она жила так, как будто не имела права оставаться. Как будто оставаться нужно отдельно заслужить — сдав какой-то экзамен, который никто не назначал, но который она всё время сдавала.

Он не стал это комментировать.

Она была благодарна. По-настоящему.

Он принёс еду — хлеб разломил руками над столом, крупными кусками. Помидоры из огорода, тёмно-красные, горячие ещё от дня, посыпанные солью прямо в руках. Малосольные огурцы — из кастрюли на краю плиты, пахнущие укропом и чесноком, ещё чуть хрустящие. Потом мясо — то, что томилось с утра. Тёмное, мягкое, с запахом трав и чеснока. Поставил в глиняной миске без слова. Из погреба принёс банку — солёные огурцы, помидоры, что-то с перцем и чесноком. Просто поставил рядом. Здесь это не украшение стола — это стол.

— Руками. Здесь нет ресторанных правил.

Она посмотрела на него.

— Так вкуснее. Просто попробуй.

Убрала нож, к которому уже тянулась рука. Взяла кусок. Горячее, сок сразу по пальцам.

Было неловко. Не потому, что неприлично — непривычно. Двадцать лет Москвы выучили её правилам, которые тело уже считало своими. Правильная дистанция между собой и едой. Между собой и людьми. Между собой и тем, что хочется — чтобы ничего не текло, чтобы всегда был посредник.

Здесь дистанции не было. Мясо, руки, вкус — прямо.

Она ела. Сначала медленно. Потом быстрее. Что-то возвращалось — не из прошлого, а из-под прошлого. Глубже. Из места, которое было в ней до всего, что наросло сверху.

— Жжёт, — сказала она.

— Знаю, — ответил он. Налил ещё.

Уходила около одиннадцати. Он проводил до ворот — молча, просто шёл рядом.

— Завтра в десять. Официально, с нотариусом.

— В десять.

Она уже шла к машине, когда он сказал вслед:

— Намазала ожог?

— Намазала.

— Хорошо.

Просто хотел знать. Без игры.

Она села в машину. Минуту сидела, не заводя. Смотрела на огонёк лампы на веранде — жёлтый, тихий, виден через деревья. Мотыльки всё ещё кружились.

Смотрела дольше, чем нужно. Заметила это. Не отвернулась.

Потом завела. Поехала.

Руки пахли чесноком и дымом. Она не стала мыть их в машине. Пусть этот вечер ещё немного длится — в запахе, в темноте за окном, в том тёплом ощущении, которое она не называла.

И в зеркале заднего вида — мелькнул огонёк его веранды. Маленький, жёлтый. Потом пропал за поворотом.

Дракон внутри неё — впервые за очень долгое время — не свернулся. Просто лежал. Тихо. Тепло.

Дышал.

****

Зимой дни короткие.

Он привык — это не было новостью. Встаёшь в темноте, ложишься в темноте, между ними — четыре часа серого света и работа которой зимой немного. Обрезка в феврале, кое-что по хозяйству, ремонт что накопилось.

В этот день он чинил насос. Потом пил чай. Потом шёл к роднику.

Родник не замёрз — он никогда не замерзал, слишком глубоко откуда шла вода. Матвей сел на камень. Слушал.

Вода. Птица. Тишина.