Ярославна Крюкова – Погладь мою шкуру (страница 10)

Она улыбнулась. Подумала про Москву — там она не знала имён соседей. Четыре года в одном доме. Видела в лифте, кивала. Не знала ни про какое варенье.

— Ты всегда здесь жил? — спросила она. — Кроме армии.

— С восьми лет. До этого — Ростов, родители. Потом отец умер, мать сюда переехала — к своим. Я с ней.

— Ты не хотел обратно в город?

Он подумал.

— Хотел в какой-то момент. Лет в семнадцать. Казалось, что там всё происходит, а здесь ничего. — Он посмотрел на кувшин. — Потом понял, что там происходит много, но не то.

— Что не то?

— Там происходит с людьми то, что они хотят, чтобы происходило. Или думают что хотят. — Он налил ещё. — Здесь происходит то, что должно.

Она держала стакан. Вино было тёплым, чуть терпким — не ресторанное, не выверенное. Просто вино из этой земли этого года.

— Ты философ, — сказала она.

— Нет. — Он сказал это без обиды. — Я просто долго смотрел на одно место. Когда долго смотришь — начинаешь видеть.

Он говорил — и машинально поглаживал её руку, которая лежала рядом на столе. Не замечал, что делает. Она заметила. Не убрала руку — и почувствовала, как что-то внутри выдохнуло. Как будто так было всегда. Как будто именно этого и не хватало — не ему, а ей самой.

Она думала про это. Про то что она всю жизнь смотрела на разные места — быстро, в движении, чтобы оценить и принять решение. Это был её навык. Она умела читать место за несколько дней — активы, риски, потенциал. Но долго — никогда. Долго было неэффективно.

— Я никогда не жила в одном месте дольше трёх лет, — сказала она.

— Знаю.

— Откуда?

— Ты рассказывала. — Он смотрел на неё. — Ты часто рассказываешь не замечая.

Это было правдой. Она замечала это за собой последние дни — говорила больше чем обычно. Не отчёты, не переговоры — просто говорила. Про Москву, про сделки, которые не шли, про один объект в Перми, где она просидела зиму и едва не потеряла деньги, но не потеряла и до сих пор считает это лучшей зимой в жизни.

Он слушал. Не перебивал. Не советовал. Просто был рядом и слушал — с тем вниманием, которое бывает у людей, привыкших к тишине, для которых чужие слова — не фон, а что-то настоящее.

— У меня есть вопрос, — сказала она.

— Спрашивай.

— Когда ты в последний раз думал про выход?

Он не понял сразу.

— Из чего?

— Из ситуации. Из разговора. Из места. — Она чуть помолчала. — Я работаю с активами. Первое что я делаю на любом объекте — смотрю, где выход. Как выйти если не пойдёт. Это рефлекс. Я захожу в любое место и первые десять минут — ищу выход.

Он ждал.

— Я поняла сегодня вечером, — сказала она, — что три недели не искала выход. Ни разу. Я здесь — и не думала, как отсюда уйти.

Он смотрел на неё. В желтоватом свете лампы его лицо было спокойным — не удивлённым, не тронутым, просто — принимающим.

— Это хорошо или плохо? — спросил он наконец.

— Не знаю, — сказала она честно. — Для меня это непривычно. Непривычное я обычно не доверяю.

— А сейчас?

Она посмотрела на него. На лампу. На кувшин с вином. На темноту за перилами, где был виноградник — невидимый сейчас, но она знала, что он там, лоза помнит, земля помнит, вино в стакане помнит.

— Сейчас — не знаю, — повторила она. — Но не ухожу.

Он кивнул. Один раз. Этого было достаточно.

Они сидели ещё долго. Кувшин опустел. Лампа начала коптить — он встал поправить, вернулся. Говорили ещё — про Игоря Семёновича, про кизиловое варенье, про то, что следующей весной надо будет переложить часть дренажа на нижнем участке.

Обычные слова. Ничего важного.

Самые важные вещи в этом разговоре уже были сказаны — и оба это знали, и ни один не стал возвращаться.

Иногда достаточно один раз.

****

Это было на третьей неделе — она вышла из душа, посмотрела в зеркало и остановилась.

Не потому, что что-то было не так. Наоборот.

Загар лёг ровно — не пляжный, рабочий, от ходьбы по полю и долгих разговоров на веранде. Руки темнее чем лицо. Волосы выгорели чуть — она этого не планировала. Под глазами не было того городского напряжения, которое она перестала замечать, потому что оно стало постоянным.

Она смотрела на себя.

Она вспомнила как смотрела в зеркало раньше — быстро, деловито, как проверяют инструмент перед работой. Всё на месте, можно идти. Она жила так двадцать лет — и не знала, что чего-то не хватает. Пока не остановилась достаточно долго чтобы заметить.

Сейчас она просто смотрела.

Лицо было то же и не то же. Те же черты, тот же нос, те же глаза, которые она видела сорок лет. Но в них было что-то другое — не усталость ушла, не счастье появилось. Что-то более тихое. Как будто она выдохнула и не стала снова набирать воздух изо всех сил.

Она подумала: вот так я выгляжу, когда не тороплюсь.

Это было новое знание. Небольшое, но настоящее.

Она провела пальцем по скуле — там, где загар лёг плотнее. Подумала про Москву, про то, как там она знала своё отражение наизусть. Про то что здесь оно стало чуть незнакомым — в хорошем смысле. Как незнакомым бывает город, который ты знаешь, но прошёл по нему другой дорогой.

Та же она. Другой маршрут.

Она улыбнулась своему отражению. Просто так, без причины.

Потом оделась и вышла.

****

Он звал её по-разному — иногда просто «Ева», иногда никак, просто подходил. Но иногда — она не могла объяснить, когда именно — он произносил её имя так, что она останавливалась.

Не громче. Не мягче. Просто — иначе. Как будто имя было не словом а чем-то тактильным. Она слышала в нём что-то — тяжёлое, тёплое, намеренное.

Однажды она мыла руки на кухне, спиной к нему. Он сказал — «Ева» — вот так, просто, ни к чему. Она обернулась. Он смотрел на неё — спокойно, с той полнотой, которая бывает у людей, которым не надо ничего доказывать.

— Что? — спросила она.

Он не ответил сразу. Потом:

— Захотела.

Она стояла и чувствовала, как мёд разливается — медленно, от имени вниз, по всему телу. Просто так. Он сказал её имя просто так — и этого было достаточно чтобы внутри стало теплее.

Она поняла, что привыкла к этому. Что ждёт этого — иногда. Как ждут, когда земля начинает отдавать тепло к вечеру.

Она не говорила ему об этом. Зачем — он знал.

Иногда она произносила его имя первой — просто так, без причины. Проверяла. Как звучит. Как ложится. «Матвей» — в нём было что-то твёрдое и тёплое одновременно, как дерево на солнце.

Он откликался. Всегда — сразу. Не торопясь, но сразу.

Это тоже было — своё.