Ярославна Крюкова – Погладь мою шкуру (страница 7)

— Почему не забинтовала нормально?

— Некогда было.

— Ерунда.

Она замолчала. Он был прав — и именно это она не хотела произносить вслух. Не некогда. Что-то в ней хотело, чтобы ожог был виден. Не убранным, не аккуратным. Пусть будет. Пусть видно, что она там была.

— Протяни руку.

— Зачем?

— Протяни.

Она протянула.

Тело раньше — она заметила это уже после, когда рука была уже у него. Не успела придумать причину не делать этого.

Он взял её ладонь двумя руками — осторожно, как берут то, что может болеть. Перевернул. Посмотрел со стороны запястья. Пальцы тёплые и сухие — руки человека, который работает ими и давно к этому привык, у которого в руках есть знание, которого нет в словах.

— Надо мазь. Без мази будет след.

— Переживу.

— Переживёшь. Но зачем?

Снова это — зачем. Ночью у пепла та же мысль пришла сама. Зачем переживать, если можно не переживать. Теперь от него — и легло точно в то же место.

Он отпустил руку. Не отступил. Смотрел на неё прямо — без того, что она умела чувствовать в мужских взглядах ещё до того, как успевала осознать. Без оценки. Без расчёта. Просто смотрел на человека.

Она не знала, что с этим делать.

Это было неожиданным открытием — не знать, что делать со взглядом.

— Приедешь вечером? Поговорим про землю нормально. Не здесь, не стоя.

Два голоса одновременно. Один говорил: переговоры на нейтральной территории, это правило, оно существует, потому что работает. Второй ничего не говорил. Просто — да.

— Во сколько?

— В восемь. — Кивнул в сторону холма. — Вино открою.

Взял блокнот. Пошёл к трактору. Обернулся у машины.

— Ожог намажь. Это не геройство — это глупость.

Она смотрела, как он уходит. Широкая спина, шрамы, которые она уже знала по расположению — хотя никогда не спрашивала. Походка человека, которому незачем торопиться на собственной земле.

Потом посмотрела на свою ладонь.

Она ещё держала её так, как он держал — развёрнутой, открытой. Заметила. Не опустила сразу. Подержала ещё секунду. Почувствовала воздух там, где только что были его руки.

Потом опустила.

Написала Артёму: «Переговоры по второму участку — завтра. Сегодня вечером занята».

Три вопросительных знака в ответ.

Убрала телефон. Шла к машине и думала про его вопрос — первый, не про ожог. Ты зачем пришла.

Она ответила про контракт. Это была правда — но не вся. Настоящий ответ был чуть другим, чуть глубже, в том месте, которое она обычно не трогала. Она его не произнесла — ещё не знала, как он звучит.

Пробел там, где должно быть слово.

Раньше не беспокоило.

Теперь — чуть-чуть. Но беспокоило.

Глава 9. Веранда

В гостинице она долго стояла перед рюкзаком.

Деловые рубашки. Льняные брюки. Джинсы. Кроссовки. Всё правильное, всё нужное — всё то, с чем она приехала. И на самом дне, завёрнутое в футболку — платье.

Она достала его.

Тигровый принт, узкое, с открытой спиной, на тонких бретелях. Купила два года назад — зашла случайно между встречами, вышла с платьем. На работу никогда не надевала. Надевала, когда хотела напомнить себе, что под офисной рубашкой есть что-то, что рубашкой не становится. Что под правильным — есть шкура.

Сегодня решила, что это не работа.

Невысокий каблук. Волосы распустила — голова болела под шпильками весь день, вытащила их ещё в машине. Получилось само.

Встала перед зеркалом.

Загар уже лёг — за неделю, пока работала на солнце. Не городской, не равномерный. Настоящий — неровный, с белой полосой там, где была рубашка. Руки темнее лица. Ожог на ладони стал чуть светлее — намазала наконец, как он сказал. Зачем переживать, если можно не переживать.

Она смотрела на себя.

И вдруг увидела — не то, что обычно видела в зеркале. Не деловую женщину, не профессионала, не ту которая держит форму и говорит правильно и занимает ровно столько пространства, сколько прилично. Что-то другое. Что-то, что было в ней до всего этого — и никуда не делось. Просто ждало.

Загар. Распущенные волосы. Платье с тигровым принтом.

Она была похожа на себя.

На ту себя, которую помнила смутно — из детства, из юности, до Москвы. Ту, которая бежала босиком и не извинялась за это. Которая спорила громко и занимала пространство — не потому что хотела кого-то подавить, а просто потому, что в ней было много и оно выходило само.

Дракон, подумала она.

Вот ты где.

Тигровый принт на платье — это была не случайность. Она купила его именно поэтому, хотя тогда не называла это так. Просто почувствовала — это моё. Это про меня. Не про ту меня которая ходит на переговоры. Про ту, которая есть на самом деле.

Под правильным — шкура. Под шкурой — огонь.

Двадцать лет она носила огонь в себе — тихо, свёрнуто, послушно. Учила его не вырываться. Учила занимать меньше места. Учила быть удобным, предсказуемым, безопасным.

А здесь — на этом солнце, в этой земле, среди этих людей, которые сами из огня — он начинал разворачиваться. Медленно, осторожно, с той осторожностью с которой разворачивается то, что долго было сжато. Но — разворачивался.

Загар лёг сам. Волосы распустились сами. Платье само достала из рюкзака.

Тело знало, что делает. Тело возвращалось.

Она смотрела на себя ещё секунду — на эту женщину в зеркале, тёмную от солнца, с огнём в глазах который она привыкла прятать. Потом что-то в ней решило: пусть. Сегодня — пусть. Просто посмотреть. Просто побыть такой.

Называть это не стала. Некоторые вещи лучше не трогать раньше времени.

Взяла ключи. Вышла.

Жара к восьми не ушла — здесь она никогда не уходила, только меняла температуру. Тридцать восемь превращалось в тридцать три, и это воспринималось как прохлада. Кожа уже привыкла — за неделю. Первые дни каждый выход был усилием. Теперь — просто тепло. Тепло, которое касается открытых плеч и остаётся там.

Пока шла по двору, остановилась.

Виноградник в закатном свете — длинные ряды лоз, тени от них густые и длинные. Золото и темнота вперемешку. Небо за холмом горело — мягко, изнутри, как будто там что-то живое. Она стояла и смотрела. Секунду. Может, дольше. Ноги остановились сами — она не стала с этим спорить.

Потом пошла дальше.

Матвей стоял на веранде, облокотившись на перила. Смотрел, как она идёт по двору — молча, без нетерпения, как будто у него было сколько угодно времени. Она заметила это издалека. Что он просто стоит и смотрит. Без того скрытого напряжения, которое бывает у людей, когда ждут и хотят это скрыть.

— Хорошо пахнет, — сказала она, поднимаясь на ступени.