Ярославна Крюкова – Погладь мою шкуру (страница 6)

Достала телефон мокрыми пальцами. Набрала инвестора.

— Ева? Что случилось?

— Поджог. Техника, саженцы, часть участка. Потушили. Нужна новая техника. Удваиваю охрану.

— Ты в порядке?

Она посмотрела на руку. Ожог свежий, пульсирующий. Кровь и сажа.

— Да.

Отключила.

Стояла. Треск остывающего металла. Далёкий лай собак из станицы — те же, что утром на охоте. Там жизнь продолжалась. Здесь — пепел.

Где-то в темноте за полем были те, кто это сделал. Она знала это так же точно, как знала цифры. С той же уверенностью, без доказательств. И знала, что найдёт их. Это не было вопросом.

Витёк подошёл молча. Протянул воду. Она выпила половину. Остаток вылила на ожог — боль вспыхнула резче, потом чуть отпустила.

— Что с саженцами?

— Треть потеряна. Закажем. Срок сдвигается на две недели.

— Техника?

— Завтра будет другая.

Он кивнул. Не спросил как. Просто принял.

Она смотрела на поле. На пепел. На землю под пеплом — горелую, живую. Земля здесь переживала всё. Пожары, войны, людей, которые приходили и уходили. Земля была старше любого из них.

Небо светлело. Сначала серым, потом розовым. Птицы ещё молчали.

Она чувствовала его рядом — тепло его плеча, его дыхание в морозном воздухе, его руку в своей. Тяжёлую, живую.

Внутри разлился мёд — медленно, как всегда, с ним. Она давно перестала этому удивляться. Просто — так бывает, когда своё рядом.

Земля начинала. Они — тоже. Снова.

Позвонила Артёму. Поставщик техники к восьми. Юрист по страховым. Да, прямо сейчас.

Убрала телефон. Посмотрела на ожог.

Матвей был прав — без мази будет след. Она ответила ему «переживу». Это по-прежнему было правдой — она умела переживать, это был её навык, отточенный. Переживать и продолжать.

Но вот что: зачем?

Мысль пришла тихо. Маленькая, почти незаметная. Не из профессии — из другого места, которое только начинало говорить.

Она убрала её — привычным движением, в ту же папку.

Мысль легла туда иначе. С объёмом. Как будто папка стала меньше, а содержимое — нет.

Глава 8. Встреча

Матвей Воронин вышел на поле в половине шестого.

В половине шестого земля здесь пахнет иначе, чем в восемь. Прохладой — и чем-то из детства, которое он давно перестал вспоминать специально. Не потому, что больно. Просто незачем. Что было — лежит там, где лежит.

Роса на листьях. Туман у подножия холма — плотный, синий. Он объехал 450 гектаров на тракторе медленно. Смотрел на лозы. Мог остановиться у любой и сказать: эту посадил дед в сорок восьмом, после засухи, когда потеряли половину — посадил назло. Эту — отец в шестьдесят третьем, когда провели воду. Эту он сам, в девяносто третьем, когда земля ещё не решила, чья она теперь. Холодная была та весна. Лоза не хотела. Он настоял.

Записал в блокнот: восточный склон, просела шпалера. Бумажный, с потёртой обложкой. Телефонные заметки он не доверял — рука помнит иначе, чем экран.

Потом остановил трактор и просто сидел.

Два года сюда ходили люди с деньгами и правильными словами. Смотрели на гектары, на потенциал, на то, чем это может стать. Никто не смотрел на то, что это уже есть. Он не спорил. Говорить с людьми, которые видят потенциал там, где ты видишь жизнь — себе дороже.

Шаги он услышал раньше, чем увидел.

Женщина шла по краю поля — не той дорогой, которой ходят знающие место, а напрямую, через мокрую траву. Джинсы старые, майка, надетая в спешке, одно плечо чуть сдвинуто. Пахла дымом — даже за несколько метров. На правой ладони что-то замотанное, тёмное насквозь.

Шла так, как ходят, когда устали, но остановиться не входит в понятие о себе.

Он не окликнул. Подождал.

Она остановилась у старых бочек под навесом. Провела пальцем по одной — там, где выжжено «В.В. 1947». Медленно. Как трогают чужое — с осторожностью людей, которые что-то чувствуют, но ещё не знают, что именно.

— Что здесь? — спросила она, когда он подошёл.

— Вино деда. — Он остановился рядом. — Он заложил в сорок восьмом. После засухи — потеряли половину урожая, но то, что осталось, поставил в бочку. Говорил: плохой год даёт лучшее вино. Лоза в трудный год отдаёт всё что есть. Некуда беречь.

Ева смотрела на бочку. На год. ᥈то-то в сорок восьмом — после войны, после засухи, когда, казалось, не до вина — взял и поставил. Просто поставил.

— Оно ещё живое?

— Не знаю. — Он сказал это просто. — Не открывал. Может, уксус уже. Может, что-то невозможное. Узнаю, когда придёт время.

— Как ты поймёшь когда?

Он посмотрел на неё.

— Пойму.

Она не спросила, как именно. Поняла, что этот ответ не переводится на язык дедлайнов и показателей. Он просто — пойму. И это было исчерпывающе.

Потом подняла голову.

Он слез с трактора. Вытер руки о штаны. Пошёл к ней. Без рубашки — в мае он никогда в рубашке не работал. Шрамы на груди и руках — несколько, разные по возрасту. Не от несчастных случаев.

— Значит, ты и есть та самая москвичка.

— А ты — тот, кто два года не даёт купить эти 450 гектаров.

— Не даю. Все, кто приходил — приходили взять. Ты зачем пришла?

Не тот вопрос, которого она ожидала. «Сколько предлагаешь» или «уходи» — те она знала. Этот предполагал, что за контрактом стоит что-то ещё. Что у неё есть ответ настоящий, отдельный от цифр.

— Исполнить контракт. Эти 450 — ключевые.

— Знаю. И всё равно спрашиваю.

Она умела различать — человека, который спрашивает, чтобы поймать, и человека, который спрашивает, чтобы понять. Это разные вещи с одинаковыми словами. Здесь было второе.

— Хочу, чтобы эта земля работала. Не гнила как невостребованный актив.

— Она не гниёт. Я за ней смотрю.

— Смотришь. Но одному долго не удержать.

Он не ответил. Повернулся к виноградникy. Долго смотрел — не как человек, который думает, что ответить. Как человек, который смотрит на то, что любит. Просто смотрит. Без слов.

— Ты вчера тушила пожар.

Не вопрос.

— Да.

Посмотрел на её ладонь. На замотанную руку — бинт, уже тёмный, пропитавшийся.