Ярославна Крюкова – Погладь мою шкуру (страница 5)

Она шла и думала: вот что значит знать место по-настоящему. Не по карте. Телом.

Первого кабана взяли быстро. Выстрел впереди, потом тишина. Когда она вышла на поляну, зверь уже лежал на боку. Крупный, тёмный, с клыками. Запах крови — острый, металлический, сразу и везде. Она ожидала, что будет хуже. Оказалось — просто другой. Не страшный. Другой запах, который тело запоминает отдельно от слов, в другом месте.

Сын протянул нож — рукоятью вперёд, без слова.

— Разделывать будешь?

Она взяла нож. Опустилась на колени в грязь, в траву. Руки вошли в тёплое.

Кровь была горячей — обожгла пальцы сразу, неожиданно. Она замерла на секунду. Не отдёрнула рук, не сказала ничего. Просто замерла. Казак рядом заметил. Промолчал. Правильно.

Мелькнуло — быстро, отдельно от всего остального: у каждого зверя есть шкура. То, что видно снаружи, и то, что внутри. Снаружи — зверь. Внутри — тепло, кровь, жизнь, которая только что закончилась. И ты узнаёшь о втором только когда входишь. Только когда руки уже там.

Она убрала мысль. Начала резать.

Сначала медленнее, чем хотела. Потом точнее — тело нашло ритм без объяснений. Просто нашло.

— Не дрожишь, — сказал седой. — Хорошо.

Дрожала, едва не сказала она вслух. Руки дрожали первые тридцать секунд — мелко, почти незаметно. Он не увидел. Или увидел и решил не видеть. Она промолчала тоже. Их общий выбор — оставить это между ними.

Развели костёр прямо в лесу. «Винный круг» — обязательный, короткий. Дым смешался с запахом мокрой листвы, крови и хлеба — кто-то достал буханку, тёмную, разломил руками над огнём. Не нарезал. Разломил. Здесь это было важно. Кто-то уже нанизывал мясо на прутья — ловко, без слов, как делают сотый раз. Просто жарили над огнём, без церемоний. Это не шашлык — это охота.

Седой разлил. Чарки нагрелись от рук.

— За добычу. За кровь, что землю кормит. За то, чтобы лоза наша не кончилась. И за тебя, москвичка — если не сломаешься.

Она выпила. Вино смешалось с привкусом крови на пальцах. Держала два вкуса сразу — не стала их разделять.

Огонь трещал. Дым шёл прямо вверх — ветра не было. Птицы замолчали. Только костёр и негромкие голоса. Просто люди у огня — без давления, без позиций. Тоже форма доверия. Маленькая, первая.

Думала про того, кто заложил это вино, когда один из этих людей был ещё ребёнком. Просто поставил бочку — и ушёл. Без гарантий, без расписания. Доверил время времени. Для этого не было слова в её профессиональном словаре. И ни в каком другом тоже.

— Чьё вино? — спросила она у седого.

— Матвея Воронина. — Седой кивнул куда-то в сторону холма. — Единственный здесь, кто выдерживает по-настоящему. Остальные — молодое пьют. А у него — три года минимум, пять лучше.

— И он не продаёт?

— Он не делает для продажи. — Седой посмотрел на неё. — Он делает, потому что иначе не умеет.

Она выпила. Думала про это выражение — винодел как призвание, а не профессия. Бывают люди, которые делают что-то не потому, что выгодно, а потому что не могут иначе. Она таких уважала и не понимала одновременно. Ей всегда был нужен результат. Измеримый. В гектарах, в процентах, в сроках.

Вино в чарке было результатом пяти лет чьего-то терпения.

Она это чувствовала. Прямо на языке.

— Хорошее? — спросил седой.

— Да. — Правда без оговорок.

Потом дали выстрел.

Кабан вышел сам — крупный, метров в тридцати, встал как будто сам решил. Лайки залились резко. Седой кивнул:

— Твой.

Она вскинула карабин. В последнюю секунду поняла, что стоит не совсем правильно — но менять стойку уже поздно. Выстрел. Приклад ударил в плечо сильнее, чем рассчитывала. Зверь пошатнулся. Упал.

Плечо горело. Она опустила оружие.

Седой подошёл и хлопнул по тому же плечу — тяжело, по-мужски, как хлопают своих. Она не поморщилась. Это потребовало усилия. Небольшого.

— Стреляешь хорошо. Глаза внимательные. А внутри — огонь.

Огонь. Инвестор — «ты зверь». Седой — «огонь». Они оба видели что-то, что она давно убрала в папку и закрыла. Что-то, что, судя по всему, не закрылось — просто лежало тихо и ждало, пока кто-то назовёт его снаружи.

Она смотрела на зверя. На шкуру — тёмную, жёсткую. Снаружи — одно. Внутри — другое. Та мысль вернулась — которую убирала над тушей.

На этот раз не убрала. Оставила.

Возвращались в сумерках. Закат слоями — оранжевый, алый, золотой по горизонту, который держался дольше, чем казалось возможным. Виноградники в этом свете были мягкими, почти нереальными.

Она смотрела на них и ни о чём не думала. Просто смотрела.

Кровь засохла на руках коркой. Плечо ныло. Запах костра и дыма в волосах. Всё это было в ней — телесно, настоящее, без дистанции.

У гостиницы вышла из машины. Постояла. Небо над станицей — тёмное, густое от звёзд, без городского зарева. Близкое.

Не хотела заходить внутрь. Не хотела в белый потолок и кондиционер.

Постояла ещё.

Потом зашла. Но медленно.

Глава 7. Поджог

Ночью было душно.

Южный воздух ночью не охлаждается — он остывает, но остаётся живым, тёплым, пахнущим. В открытое окно шёл запах виноградника: чуть влажный, чуть терпкий, земля, которая за день напиталась солнцем и теперь медленно его отдавала. Ева лежала поверх одеяла и не спала.

В руке — стакан с остатками казачьего вина. Забрала с охоты. Пила медленно — пока держишь, что-то из того дня ещё длится. Запах костра в волосах. Кровь под ногтями, которую не домыла. Ожог на ладони ныл тихо — не громко, но постоянно. Напоминал.

Телефон светился подтверждениями переводов. Гонорар успеха.

В три четырнадцать телефон взорвался.

— Ева Андреевна! Горим! Техника! Саженцы! Всё горит!

Она уже бежала.

Тело раньше — ещё в коридоре, ещё в лифте, ещё у машины, майка накинута прямо на ходу. Витёк стоял снаружи — не спал, или вскочил быстрее.

— Поехали.

Он не спросил куда.

Когда вылетели на поле, небо было оранжевым от огня.

Три трактора горели. Пламя жрало покрышки, кабины, штабеля саженцев — те самые, каберне, которые через неделю должны были пойти в землю. Запах горящей резины — едкий, тяжёлый, тот, что оседает в лёгких надолго. Ночь вокруг чёрная, огонь в ней огромный — больше себя. Люди у огня метались без системы, кричали, перебивая друг друга. Никто не командовал.

Ева выскочила из машины.

— Воду! К ёмкостям! Живо!

Схватила огнетушитель. Побежала к ближайшему трактору. Пламя лизнуло руку — боль пришла сразу, без нарастания. Просто — боль, острая и чёткая. Она направила струю. Не остановилась.

— Шланг от скважины! Быстрее!

Охранник очнулся. Шланг рванули. Вода ударила холодная, ночная, из-под земли — из той самой земли. Она взяла конец шланга сама. Майка промокла мгновенно. Вода шла в лицо, в глаза. Она не отворачивалась.

Огонь сопротивлялся. Жрал саженцы. Жрал то, что она уже считала своим — не юридически, по-другому. После трёх дней в этой земле что-то сместилось, и она это знала, и продолжала держать шланг.

Шагнула ближе к огню. Сажа в лицо, в рот — горькая, жёсткая. Руки чёрные по локоть. Ожог на ладони вскрылся, кровь смешалась с сажей. Боль стала громче. Она отметила это — и продолжала.

Через двадцать минут огонь сдался.

Остались чёрные остовы. Дым. Пепел на горелой земле. Воздух горький — каждый вдох першил в горле. Она стояла посреди. Вода стекала с неё ручьями.