Ярославна Крюкова – Погладь мою шкуру (страница 4)

Ехала обратно в темноте. За окном огни станицы — редкие, тёплые, как угли. Там ели, говорили громко, смеялись. Держали двумя руками то, что было дорого.

Её руки были чёрными. Она смотрела на них в темноте машины.

Не стала прятать.

Глава 5. Первая большая покупка

Администрация старой казачьей станицы пахла пылью, старым линолеумом и — неожиданно — вином.

Не из бутылки. Как запах, который пропитывает стены, когда его много и давно — когда вино здесь не гость, а часть воздуха. Портрет Кубанского казачьего войска на стене. Шашка в ножнах — настоящая. Грамота в рамке висела чуть косо, и никто не поправлял. Привыкли. Или решили, что так честнее.

Никто не предложил ей сесть.

Она вошла прямо с поля. Грязные джинсы, чёрный топ, руки ещё в земле. Не отмывала — пусть видят. Она там была.

Седой налил — привычным жестом тысячного раза. Без торжественности.

— Без круга не говорим. Пей.

Выпила. Поставила.

— Двести восемьдесят гектаров. Тридцать процентов выше рынка. Долги закрываю сегодня. Деньги уже переведены.

Седой смотрел на неё долго. В комнате было тихо — вентилятор под потолком гудел ровно, советский ещё, с металлическими лопастями. За окном: жара, улица, чьи-то голоса вдалеке, петух откуда-то. Обычная жизнь снаружи. Здесь внутри — тишина другого сорта.

— Когда мой старший сын родился, я поставил бочку в погреб. Двадцать восемь лет выдерживал. Сегодня он женится. Вот что это для меня. Чтобы понять, что я теряю — сначала надо понять это.

Она слушала. Не перебивала. Это было не риторикой — условием. Он хотел, чтобы она поняла до того, как ответит. Проверял не её аргументы. Её.

Один из сыновей ударил кулаком по столу.

— Мы не продадим. Ни за какие деньги. Здесь каждая лоза под казачьей рукой.

Она посмотрела на него — и в эту секунду сделала ошибку. Решила, что он слабее отца. Обратилась к нему. Мимо седого.

— Ты понимаешь, что через месяц здесь будут приставы?

Сын поднял голову. В глазах не было страха. Была злость — та, за которой стоит что-то очень дорогое.

— Ты только что обратилась к сыну, не к отцу. При нотариусе.

Воздух изменился. Физически — как будто давление упало. Седой выпрямился. Нотариус отложил ручку. Не театр — она переступила черту, которую не увидела. Черту, которая существовала задолго до неё.

Внутри — холодное, острое: ошибка. Настоящая. Ты смотрела на сына и не видела отца. Здесь молодость — не слабость. Здесь молодость — продолжение. Ты этого не учла.

Пауза. Она взяла чарку. Медленно поставила обратно. Не выигрывала время — ждала, пока слова станут точными.

— Прошу прощения. Я обращаюсь к вам. — Посмотрела на седого. — Только к вам.

Тишина. Долгая. Вентилятор гудел.

Потом он чуть кивнул.

Она наклонилась вперёд. Положила ладони на стол — с землёй, с тёмной коркой. Не спрятала. Это тоже аргумент.

— Я знаю про родительское вино. Про двадцать восемь лет ожидания. Это не выдержка — это время, вложенное без гарантий. Но если я ухожу сегодня, приставы приходят через неделю. Вы продадите не мне. Вы продадите тому, кому всё равно. Кому всё равно про бочку.

Пауза.

— Я предлагаю вам сохранить честь. Пять гектаров — ваши навсегда. Право делать вино для семьи — нотариально, отдельным пунктом. Это останется.

— Один час. Или сейчас. Или я ухожу.

Тишина стала плотной. Та, которую хочется заполнить хоть чем-то. Она не заполняла.

Седой посмотрел на сыновей. Разговор случился без слов — в движении плеч, в том, как один из сыновей чуть опустил голову. Один язык на троих, выработанный годами.

Он взял ручку.

— Ты жестокая, — сказал тихо. — Но говоришь правду. Это я уважаю.

Подписал.

Она смотрела на его руку. Старую — с утолщёнными суставами не от возраста, от работы. Рука, которая всю жизнь что-то делала сама. Держала двумя руками то, что держала.

Кольнуло что-то — не жалость. Ближе к тому, что чувствуешь, когда сломал нечаянно и уже не починишь. Не горе. Просто — знаешь. Она умела с этим жить. Умела его держать, не убирая.

Телефон. Звонок бухгалтеру. Деньги ушли мгновенно.

— Деньги на вашем счёте. Приставы вас больше не побеспокоят.

Вышла на крыльцо. Жара снаружи — плотная, без тени. Пришло сообщение от инвестора: «Первые 280 га закрыты. Ты зверь, Ева.»

Она стояла на крыльце.

«Ты зверь». Раньше принимала как профессиональный комплимент — понятный, правильный. Сейчас слово прозвучало иначе. Может, потому что третий день пахло землёй. Может, потому что только что смотрела на чужую руку с ручкой и держала внутри что-то, чему не было имени.

Витёк ждал у машины.

— Минуту.

Осталась стоять. Думала о том мальчике, которым он когда-то был — этот человек с усталой рукой. Поле до горизонта. Земля своя. Ощущение, что так будет всегда. Она провела здесь трое суток и уже забирает кусок этого всегда.

Она знала, что сделала правильно. Для земли — правильно. Земля не умеет ждать, пока у людей найдутся деньги. Он сам это знал. Иначе не подписал бы.

Кольцо в груди от этого не стало меньше. Она не стала его убирать.

Пошла к машине. Грязь на сапогах. Солнце в лицо. Впереди — следующий участок, следующие переговоры, следующая чарка с кем-то, кто ещё не знает, что она уже здесь.

Южные птицы кричали. Без вежливости. Просто — потому что могли.

Глава 6. Охота

Приглашение пришло утром, когда она ещё отмывала землю под краном.

Сообщение от седого — короткое, без предисловий:

«Сегодня охота. Для уважения. Пожелаешь — приедь. Не пожелаешь — поймём.»

Она смотрела на экран. Артём уже написал три сообщения про второй участок, юриста из Москвы, встречу которую нужно подтвердить. Всё правильное, всё нужное.

Ответила седому: «Буду».

Убрала телефон. Не стала объяснять себе почему. Некоторые решения принимаются до того, как голова успевает вступить в разговор.

На поляне у старого дуба ждали шестеро. Седой, два сына, ещё трое — крепкие, загорелые, в камуфляже. У ног две охотничьи собаки, короткошёрстые, рыжеватые. Они не лаяли. Просто стояли и ждали — с тем особым вниманием в глазах, которое бывает у животных, когда они чувствуют: сейчас начнётся что-то настоящее. Она им позавидовала. Просто знают — и всё.

Утро было синим. На юге первый час после рассвета всегда такой — синий и прохладный, до того, как солнце наберёт силу. Воздух пах росой, хвоей от лесополосы, чем-то ранним, что существует только в этот час и потом исчезает.

— Охота — это не для баб, — сказал седой. — Но ты показала характер. Сегодня посмотрим, чего ты стоишь по-нашему.

Она взяла карабин — тяжёлый «Сайга», потёртый, с насечкой на прикладе. Проверила затвор. Был проект в Сибири, был охотник, три дня. Она умела учиться быстро.

— Я здесь не смотреть. Участвовать.

Пошли вглубь лесополосы.

Она шла последней — так правильно на чужой территории. Смотреть. Понимать, как движутся те, кто знает место. Казаки шли бесшумно — не как в кино, а практично, без лишних движений. Тела знали этот лес. Знали, где трещит ветка, где пригнуться, где тропа сворачивает без предупреждения. Это не было навыком в обычном смысле. Передано — через годы, через руки, через то, как отец ведёт сына по одной и той же тропе, пока тропа не становится частью тела.