Ярославна Крюкова – Погладь мою шкуру (страница 3)

Слишком много.

Она двадцать лет учила дракона сидеть тихо. Двадцать лет говорила ему: не сейчас. Не здесь. Не так громко. Свернись. Стань меньше. Не пугай.

Дракон слушался — внешне. Надевал офисный костюм. Говорил правильными словами. Держал дистанцию. Улыбался нужно.

Но внутри — горел. Всегда горел. Просто никто не видел.

За окном засмеялись снова — те же голоса, ещё громче. Она лежала и слушала. И думала про то, что здесь, на юге, её много — и это уместно. Здесь люди громкие и страстные и занимают пространство без извинений. Здесь никто не просит убавить. Здесь это — норма. Здесь это — жизнь.

Здесь дракон мог бы дышать.

Написала инвестору: «День первый прошёл. Завтра закрываю первые 280 га. Работаю по-настоящему.»

Отправила. Убрала телефон.

Она убрала мысль про дракона — привычным движением, в ту же папку.

Мысль легла туда иначе. С объёмом. Как будто папка стала меньше, а содержимое — нет.

Последняя мысль пришла неожиданно — не из цифр, не из переговоров. Из того места, куда цифры не добираются: она не помнит, когда последний раз чувствовала, что приехала куда надо. Не на объект. Куда надо. Туда, где воздух другой — и где можно быть громче, чем разрешено.

Мысль не оформилась до конца.

Она заснула — с этим смехом за окном, с этим белым потолком над собой, и с чем-то тёмным и тёплым, что поднималось снизу, из земли, из давно закрытого места внутри неё, куда раньше было незачем смотреть.

Глава 4. Поле и грязь

Внедорожник рычал.

Дорога закончилась пять километров назад — осталась колея, глубокая, чёрная, с вчерашним дождём на дне. Витёк вёл молча, аккуратно. Машина проваливалась по оси, но шла.

— Дальше пешком не пройти. Только на этом танке.

Ева кивнула. Закатала рукава.

Рубашка уже промокла насквозь — не от усилия, от воздуха. Воздух здесь был другим: плотным, живым, пахнущим. В Москве тепло не пахнет ничем — кондиционированное, городское, мёртвое в этом смысле. Здесь каждый метр пах — землёй, листьями, влагой, цветением чего-то невидимого. Она вдыхала его и чувствовала, как что-то в теле каждый раз чуть откликалось. Не мыслью. Просто — откликалось.

Машина вырвалась на открытое поле.

Старые казачьи виноградники — кривые, живые, с узловатыми стволами, которые росли не по линейке, а так, как хотели. Некоторым лозам было по сорок лет. Это читалось по стволу, по тому, как корни держали землю — не вцепившись, а вросши. Шпалеры деревянные, часть сгнила. Но лоза жила. Упрямо, без красоты, с тем особым достоинством вещей, которые выжили не потому, что им помогли.

Она вышла из машины.

Чернозём взял подошву сразу — плотно, влажно, с тёплым сопротивлением. Она стояла секунду. Просто стояла, чувствовала, как земля держит. Потом пошла к людям.

В десяти метрах работали. Трое мужчин и женщина — руки в земле, колени тоже, без разговоров. Так работают, когда дело привычное и слова ничего не прибавляют к нему.

— Добрый день.

Женщина выпрямилась. Лицо загорелое — не курортным загаром, а тем, что накапливается годами под открытым небом. Руки в крови — не от ранения, от работы с лозой. Это разная кровь. Глаза прямые, без городской уклончивости, без привычки смотреть чуть мимо, оставляя себе выход.

— День добрый, если ты не москвичка.

— По всей видимости, не очень добрый.

Мужчина с лопатой воткнул её в землю и сплюнул. Не глядя. Без расчёта на впечатление.

Двести восемьдесят гектаров. Местная вода, местная рабочая сила — экономия сорок процентов. Местные знания, которых не купишь в городе. Это было в голове, в нужном порядке. И рядом — отдельно, не вместо — запах этой земли. Который был чем-то большим, чем запах. Который задевал что-то без названия.

— Я не собираюсь уничтожать вашу лозу. Я хочу, чтобы она приносила деньги.

Женщина засмеялась. Горько — не к ней, к ситуации.

— Деньги. Мы вино делаем не за деньги. Для сына — когда женится. Для отца — когда помрёт. А ты хочешь в бутылки по пятьсот рублей в супермаркет.

Вытерла руки о фартук. Спросила — без насмешки, просто как спрашивают о погоде:

— Ты замужем?

Ева не ответила сразу. Эта женщина спрашивала иначе. Не чтобы осудить — чтобы понять, кто перед ней. Это разные вопросы с одинаковыми словами.

— Нет.

— Дети?

— Нет.

Женщина кивнула. Не осудила — просто приняла. Как принимают данные. Осуждение бывает, когда от тебя ждали другого. Эта, кажется, ничего не ждала.

— Тогда ты не знаешь, зачем делают вино. Ещё узнаешь, может.

Вернулась к работе. Спина прямая — без напряжения людей, которые хотят, чтобы их услышали. Сказала — и всё. Остальное не её дело.

Ева смотрела ей в спину.

«Тогда ты не знаешь, зачем делают вино». Не оскорбление. Правда, сказанная человеком, которому незачем врать. Такая правда оседает иначе — попадает, а не задевает. Она не стала с ней ничего делать. Просто осела. Легла рядом с тем запахом на трапе, с инициалами на бочках, с чем-то ещё, что она пока не называла.

— Завтра пригоним технику. Начинаем. Хотите работать — по рыночной ставке плюс премия. Не хотите — найду других.

— Ева Андреевна, — Витёк кашлянул за спиной. — Может, поедем?

— Нет. Остаюсь до вечера.

Она сняла рубашку прямо на поле. Осталась в майке. Взяла лопату у мужчины — он смотрел как на сумасшедшую, не возразил.

— Покажите, как копаете под воду. По-вашему.

Он взял вторую лопату. Встал рядом. Показал — не словами, движением. Так учат вещи, которые словами не передаются.

Они копали. Грязь летела на руки, на живот. Солнце жгло плечи — ровно, без пауз, без снисхождения. Пот шёл сразу. На юге тело не делает вид, что усилий нет — всё телесно, честно, без посредников. Это было неожиданно хорошо. Эта честность.

Казак молчал рядом. Только что смотрел враждебно — теперь просто копал.

Лопата входила в землю с тяжёлым насыщенным звуком — не скрипела, открывалась. Она думала про 280 гектаров, экономию сорок процентов, срок до суда. И рядом, параллельно, не вытесняя — запах разрытой земли. Что-то из-под профессии. Что-то, что было в ней раньше — до Москвы, до контрактов, до того, как она стала тем, кем стала.

Это было непрофессионально.

Она продолжала копать.

К вечеру руки чёрные до локтей. Спина ноет — честно, телесно. Майка насквозь. Солнце уходило медленно — закаты здесь длинные, не московские. Небо горело оранжевым, потом алым, потом золотая полоса над холмом держалась дольше, чем казалось возможным. Виноградник в этом свете был красивым. Даже покосившиеся шпалеры. Даже бурьян.

Она поймала себя на этой мысли. Не убрала.

Женщина подошла под конец. Протянула воду — пластиковая бутылка, тёплая.

— Пей.

Ева взяла. Выпила половину. Горло было сухим — только сейчас поняла. Всё время работала и не замечала. Тело умело работать, когда ему давали.

— Спасибо.

Женщина смотрела на неё — пересматривала.

— Ты не такая, как они обычно приезжают. Те приезжают в чистом.

Не комплимент, не осуждение. Просто факт.

Ева не ответила. Смотрела на поле — на то, что успели. Немного. Но правильно. Это было другое слово, чем «достаточно».