Ярославна Крюкова – Обретая дом. Интинка (страница 5)

В гостинице Люда спросила:

— Гуляли?

— Гуляла.

— Хорошо, — сказала Люда. Как будто это было именно то, что нужно было сделать.

Таня поднялась в номер.

Открыла банку варенья и попробовала немного ложкой.

Брусника была кислой, живой, с привкусом чего-то дикого. Не такой, как в московских магазинах — там варенье было сладким и ровным, одинаковым. Это было совсем другим. В нём была погода, и лето, и чьё-то тайное место в тундре.

Она поставила банку на подоконник.

За окном Инта засыпала — медленно, без спешки.

Она попробовала — прямо сейчас, сидя у окна — не делать ничего. Смотреть на тёмную улицу, на редкие фонари, на снег, который шёл без ветра.

Сколько она так просидела — не знала.

Потом взяла телефон — он лежал на кровати, непривычно молчаливый весь вечер. Несколько рабочих писем, ничего срочного.

Она убрала его обратно.

И снова посмотрела в окно.

* * *

На десятый день она заблудилась.

Не сильно — свернула не туда после работы, решила пройтись другой дорогой, и кварталы оказались незнакомыми. Она остановилась на перекрёстке, достала телефон — сеть была слабой, карта грузилась медленно.

— Вам помочь?

Она обернулась.

Мужчина — высокий, в тёмной куртке, шапка надвинута на лоб. Лицо спокойное, открытое. Она видела его раньше — он заходил в отделение один раз, что-то подписывал у Галины Ивановны. Она не запомнила имени.

— Я ищу гостиницу, — сказала она.

— Это туда, — он показал рукой. — Три квартала прямо, потом направо.

— Спасибо.

Она пошла.

Он не окликнул, не предложил проводить. Показал дорогу и остался стоять на перекрёстке.

Она дошла до гостиницы, поднялась в номер, открыла ноутбук.

До конца командировки оставалось четыре дня.

Глава шестая. Анатолий

Он просыпался в шесть.

Не по будильнику — просто в шесть. Тело знало. Зимой в шесть темно, летом уже светло, осенью — как сегодня — между тем и другим, серое молоко за окном, которое не торопится стать ни днём, ни ночью.

Он встал. Оделся. На кухне поставил чайник — тот же, что всегда, синий, с отбитой эмалью на ручке. Пока тот грелся, он постоял у окна.

Его окно выходило во двор. Небольшой, с тополями, с деревянной лавочкой у подъезда, которую поставили ещё при советской власти и с тех пор не трогали. Лавочка была крепкая — из толстых досок, с железными ножками. Летом на ней сидела Нина Васильевна с третьего этажа и лущила семечки. Сейчас лавочка стояла пустая, в снегу.

Анатолий смотрел на неё.

Он знал эту лавочку тридцать лет — и двор, и подъезд, каждый звук, каждый скрип. Знал, как пахнет зимой в первом подъезде — там Степановы жгут что-то в печке — и как пахнет в третьем, где живёт старый Семёныч с кошками.

Он знал этот город весь.

Не как турист знает — как знают своё тело. Без слов, без карты, просто чувствуешь, где что.

Чайник закипел. Он налил кружку, взял куртку, вышел.

* * *

Утром город принадлежал немногим.

Пекарня на Советской улице открывалась в шесть тридцать — он иногда заходил за хлебом, если не было дома. Валентина — хозяйка, сорок лет за прилавком — здоровалась без слов, кивала и заворачивала буханку. Они не разговаривали — не потому, что не о чём, оба понимали: утро это утро.

Он шёл по главной улице.

Дворник Гриша чистил тротуар у администрации — методично, от угла к углу. Они кивнули друг другу. Анатолий знал Гришу двадцать лет, знал, что он пьёт только по пятницам и только пиво, что у него есть дочь в Сыктывкаре, которая не звонит, что метлу он держит левой рукой, потому что правая плохо сгибается после давней травмы.

Это была его работа — знать людей. И не только работа.

Он свернул в переулок.

Здесь стояли старые деревянные дома — их осталось немного. Тёмное дерево, резные наличники. Один из них — крайний, с заколоченными окнами — должны были снести весной. Анатолий останавливался у него каждый раз, когда проходил мимо. Не потому, что жалко — хотя и жалко. Он помнил этот дом живым. Помнил, как в нём горел свет, как из трубы шёл дым, как у калитки стояла старуха Матрёна и смотрела на улицу — всегда смотрела, как будто ждала кого-то, хотя ждать было уже некого.

Матрёна умерла три года назад. Дом закрыли, свет погас.

Он постоял секунду. Пошёл дальше.

* * *

В дежурной части его ждал Витька — молодой, недавно после учёбы, ещё не привыкший к тому, что в Инте все всех знают.

— Анатолий Петрович, — сказал он, — там на Лесной опять собака бегает. Соседи жалуются.

— Чья собака?

— Неизвестно.

— Рыжая? Большая?

Витька удивился.

— Рыжая, да.

— Это Буранова собака. Он в больнице третью неделю. Сестра должна была забрать. — Анатолий взял телефон. — Сейчас позвоню.

Витька смотрел на него.

— Вы всех знаете, — сказал он. Не с удивлением — с чем-то другим. Похожим на уважение.

— Не всех, — сказал Анатолий. — Но многих.

— Как?

Анатолий думал секунду.

— Живёшь долго в одном месте — знаешь, — сказал он. — Смотришь. Запоминаешь.

Витька кивнул — как кивают, когда ответ понял, но не до конца.

Анатолий набрал номер Бурановой сестры. Договорился. Положил трубку.

За окном дежурной части был виден кусок улицы — пятиэтажка напротив, берёза у угла, кусок неба. Небо сегодня было низким, тяжёлым, обещало снег к вечеру.