Ярославна Крюкова – Обретая дом. Интинка (страница 4)

В девять — отделение. Обучение шло по плану, люди схватывали быстрее, чем она ожидала. Не потому, что система несложная — потому что они старались. По-настоящему старались, без показухи. Записывали в тетради — в настоящие, бумажные, с ручкой. Таня не видела этого давно.

Один раз во время перерыва она вышла в коридор и услышала, как две сотрудницы разговаривают на кухне. Негромко, серьёзно — о чём-то своём. Потом одна засмеялась, и смех был такой открытый, без задней мысли, что Таня остановилась у двери и послушала секунду.

Затем вернулась обратно в кабинет.

* * *

На третий день Галина Ивановна пригласила её на обед — не в кафе, домой.

— Я всегда хожу обедать домой, — сказала она. — Живу в пяти минутах. Пойдёмте, если хотите. Борщ сварила с утра.

Таня хотела отказаться — у неё не было правила смешивать работу и личное, тем более в командировках. Но Галина Ивановна уже надевала пальто, и в этом движении было что-то такое естественное, что отказ показался бы странным. Как отказаться от протянутой руки.

Они шли пять минут по заснеженной улице. Галина Ивановна шла уверенно, здоровалась с каждым встречным — коротко, по имени. Первой встретившейся женщине она кивнула, тому мужчине сказала два слова про что-то, третьего спросила про здоровье матери. Таня шла рядом и считала: семь человек за пять минут.

В Москве она не знала имени ни одного соседа.

Квартира была на втором этаже сталинки — высокие потолки, старый паркет, тяжёлые шторы. Пахло борщом и чем-то деревянным, домашним. На стене в прихожей висели фотографии — много, в разных рамках, без единого стиля, жизнь на стене.

— Раздевайтесь, — сказала Галина Ивановна. — Тапочки вот.

Таня надела тапочки — большие, мягкие, явно мужские.

— Мужа нет дома?

— На работе. Он в администрации. — Галина Ивановна уже гремела на кухне. — Садитесь, я сейчас.

Таня села за большой стол на кухне. Стол был накрыт не для гостей — по-домашнему: кремовая скатерть, хлеб в хлебнице, солонка. Всё это стояло здесь всегда, каждый день, не убиралось и не доставалось специально.

Галина Ивановна поставила перед ней тарелку борща. Красного, густого, с белой ложкой сметаны посередине.

— Ешьте. Хлеб берите сами.

Таня взяла ложку.

Борщ был настоящим. Она не умела объяснить разницу — знала: вот настоящий, а вот не настоящий.

— Вкусно, — сказала она.

— Ну и хорошо, — ответила Галина Ивановна, садясь напротив.

Они ели, не разговаривая. Не неловко — как едят люди, которым не нужно заполнять паузы словами. За окном шёл снег. Где-то внизу хлопнула дверь подъезда.

— Вы скучаете по детям? — спросила Таня вдруг. — Они далеко.

Галина Ивановна подумала секунду.

— Скучаю. — Она отломила хлеб. — Но они живут свою жизнь. Это правильно.

— И вас не обижает, что они уехали?

— Нет, — сказала она. — Они могут сами выбирать, как проживать свою жизнь.

Таня посмотрела на неё.

В этом ответе не было ни обиды, ни показного смирения, ни той особой материнской жертвенности, которую Таня видела у московских женщин её возраста — с надрывом, с претензией, завёрнутой в заботу. Просто факт.

Она снова взяла ложку.

* * *

За окном снег шёл ровно, без ветра.

На шестой день она пошла гулять.

Не по делу. Рабочий день закончился раньше обычного, до темноты оставалось меньше часа, и она поняла, что не хочет идти в гостиницу. Не потому, что там плохо — потому что хочется пройтись.

Это было странно. В Москве она никогда не гуляла без цели. Там ходьба всегда была про что-то — до метро, до кофейни, до встречи. Здесь — ходьба ради ходьбы. Город ради города.

Она пошла не по главной улице — свернула в переулок, потом ещё раз, туда, где дома стояли тише и ниже, где не было витрин и почти не было машин.

Инта в сумерках была другой.

Не парадной — домашней. Окна зажигались одно за другим — жёлтые, тёплые, у каждого своя жизнь внутри. Вот кухня — силуэт женщины у плиты, пар над кастрюлей. Вот детская — что-то яркое мелькнуло, ребёнок. Вот гостиная — двое за столом, склонились над чем-то, разговаривают.

Таня шла и смотрела на эти окна.

В Москве она тоже видела окна — сотни тысяч окон, миллионы. Но там они были фоном, декорацией большого города, частью пейзажа. Здесь каждое окно было отдельным. Конкретным. Она почти чувствовала запах из той кухни — суп, наверное, или жаркое.

Она остановилась у небольшого магазина — «Продукты», вывеска советская ещё по духу. Внутри горел свет. Она зашла.

Магазин был маленьким — три ряда полок, холодильник вдоль стены, кассирша в синем халате. За прилавком стояла женщина лет шестидесяти — круглая, с добрым лицом, в очках на кончике носа. Она разговаривала с покупателем — мужчиной в рабочей куртке — и смеялась над чем-то своим. Таня вошла, они оба посмотрели на неё — без настороженности — и продолжили разговор.

Она взяла корзинку. Прошла по рядам — без цели, смотрела. Консервы, крупы, макароны. В отдельном углу — рыба. Не расфасованная в вакуум — тушки, обёрнутые в бумагу, с ценниками от руки. Оленина в лотке — тёмная, плотная, с запахом, который она не могла опознать. Что-то северное, дикое.

— Первый раз у нас? — спросила кассирша.

Таня подняла взгляд. Женщина смотрела на неё — с любопытством, без навязчивости.

— Да. Командировка.

— Издалека?

— Из Москвы.

Кассирша кивнула — как кивают, когда это не удивляет.

— Вы надолго к нам?

— Две недели.

— Мало, — сказала кассирша. Без жалости. — Инту за две недели не поймёшь.

— А за сколько поймёшь?

Женщина подумала.

— По-разному, — сказала она. — Некоторые приезжают и сразу понимают. Некоторые живут годами и не понимают. — Она пожала плечами. — Зависит не от времени.

— А от чего?

Она посмотрела на Таню — внимательно, как смотрят, когда хотят понять человека, а не ответить на вопрос.

— От того, умеет ли человек останавливаться, — сказала она наконец. — Вот так — стоять и смотреть. Без телефона, без дела. — Пауза. — У нас так живут. Медленно.

Таня взяла с полки банку варенья — брусничного — и пошла к кассе. Положила на ленту.

— Хорошее варенье, — сказала кассирша. — Сама собирала, соседка моя. Она каждое лето ездит.

— Далеко?

— Часа три на машине. Там её место, она его не говорит никому. — Женщина пробила чек, улыбнулась. — Секрет семьи.

Таня взяла варенье, вышла.

На улице уже стемнело по-настоящему. Она постояла секунду — банка в руке, холодный воздух, запах снега.

Она пошла обратно в гостиницу — не торопясь, по другой улице. Смотрела на окна. Слушала, как скрипит снег.