Ярославна Крюкова – Обретая дом. Интинка (страница 10)

Борщ был настоящим. Лучше, чем у Галины Ивановны, хотя она бы не сказала этого вслух.

— Вкусно? — спросила Ира.

— Очень, — сказала Таня.

— Надежда умеет, — кивнула Ира с гордостью, как будто Надежда была её родственницей.

— Вы давно в Инте? — спросил Сергей.

— Второй раз приехала. Первый раз две недели была.

— И как вам?

Таня подняла взгляд. Они все смотрели на неё — искренне, без подвоха, интересовались.

— Необычно, — сказала она честно.

— Это потому, что вы из Москвы, — сказал Виктор. — У вас там все торопятся.

— У нас тоже торопятся, — заметила Люба. — На рыбалку торопятся, на охоту торопятся.

Все засмеялись. Таня тоже засмеялась — неожиданно для себя.

Она не помнила, когда последний раз смеялась за столом с людьми. Не над чем-то умным, не над профессиональной шуткой — над обычной фразой обычного человека.

Анатолий сидел напротив и ел котлеты. В свитере он был другим — не участковый, не человек в форме. Мужчина за столом с друзьями. Тёплый, свой на этом месте — как свитер, как этот стол, как запах из кухни.

Он не флиртовал. Не старался произвести впечатление. Освободил ей место и продолжил свой ужин.

Таня посмотрела на него — и он как раз поднял взгляд.

— Как вам котлеты? — спросил он.

— Хорошие, — сказала она.

— Я же говорил, — сказал он. И снова опустил взгляд в тарелку.

Но сидеть здесь — среди этого шума, этих людей, этого тепла — было так хорошо, что она не торопилась уходить. Сидела. Ела котлеты. Слушала, как Сергей заканчивает историю про машину.

В Москве она ела одна.

Всегда одна.

За рабочим столом, в хорошем ресторане с книгой, в кафе с ноутбуком. Одиночество за едой стало таким привычным, что она перестала его замечать. Норма, удобно, эффективно, никто не отвлекает.

Сейчас её отвлекали все и сразу.

И это было хорошо. Странно хорошо. Так хорошо, что было немного страшно.

Она взяла кусок хлеба — не потому что хотела, а потому что Ира снова подкладывала всем — и подумала: вот оно.

Вот чего ей не хватало.

Не города, не пейзажа, не неба над чужим перроном.

Стола. Людей рядом.

Глава одиннадцатая. Полярная ночь

Они вышли вместе — она не планировала, так получилось.

Компания расходилась шумно, долго, с разговорами в дверях, с обещаниями созвониться и встретиться в субботу. Люба обняла Таню на прощание — крепко, по-настоящему, как будто они знали друг друга годами, а не познакомились час назад за борщом. Таня не успела удивиться — обняла в ответ.

На улице было темно.

Не вечерняя темнота — другая. Полярная. Глухая, плотная, без просветов. Фонари стояли вдоль дороги оранжевыми пятнами, но между ними темнота была абсолютной — такой, в которую можно войти и раствориться.

Небо было почти фиолетовым у горизонта, с розовым краем там, где город отбрасывал свет вверх. Небо висело низко, близко, как потолок огромной комнаты.

Она остановилась у выхода из кафе и подняла голову.

— Красиво, — сказала она вслух — не для кого-то.

— Да, — сказал Анатолий рядом.

Она не заметила, что он стоит рядом.

— Вы всегда так ходите? — спросила она. — Молча появляетесь.

— Я не появлялся, — сказал он. — Просто стою.

Начинался снег — мелкий, сухой, не московский. Он не падал, а летел горизонтально, в свете фонаря был виден как тонкая белая рябь.

— Вам в какую сторону? — спросил Анатолий.

— В гостиницу. Улица Мира.

— Мне по пути, — сказал он. — Пойдёмте.

Она хотела сказать: не нужно, я дойду сама, три квартала, не заблужусь. Но он уже шёл, и она пошла рядом.

* * *

Они шли, не разговаривая.

Не неловко — так. Снег усиливался, вьюга поднималась от земли, забиралась в рукава, в воротник. Таня подняла капюшон. Анатолий шёл ровно, не торопясь, как ходят люди, которые не воюют с погодой, а живут в ней.

На перекрёстке она остановилась — посмотрела на небо снова.

Там, где розовый переходил в тёмное, небо было таким тихим и таким огромным, что у неё перехватило дыхание.

— Это всегда так? — спросила она.

— Зимой — да, — сказал он. — Привыкаешь. Но не до конца.

— Как это — привыкаешь, но не до конца?

Он подумал.

— Ну вот живёшь здесь сорок лет, — сказал он. — И каждую зиму выходишь на улицу в такую ночь — и всё равно останавливаешься. Не каждый раз. Но останавливаешься.

Они пошли дальше.

Вьюга усилилась — снег теперь летел почти горизонтально, фонари мигали в нём размытыми пятнами. Улица была пустой. Весь город, казалось, ушёл внутрь — за тёплые стены, к своим столам, к своим людям.

Таня подумала: в Инте сейчас все дома. У каждого есть куда прийти. У каждого есть кто-то, кто ждёт.

Мысль пришла без предупреждения — но с той особой болью, которая бывает, когда понимаешь что-то, что давно знал, но не давал себе назвать.

У неё не было никого, кто ждал.

Не было человека, которому она напишет сейчас — дошла, всё хорошо. Не было голоса в трубке, который скажет: холодно там у тебя, оденься теплее. Не было рук, в которые можно прийти из этой темноты и этой вьюги.

Карьера, квартиры, правильные решения.

И никого.

Она шла и смотрела под ноги — на снег, на свои следы, которые вьюга заметала сразу за ней, — и думала: как я позволила этому случиться. Не упрёк — удивление. Холодное, как этот воздух.