Ярослав Солонин – Кожа, которую необходимо сбросить (страница 6)
– Вот чёрт, а жига-то вымокла вся.
– Не поминай всуе, – крикнул Егор и затрясся. Комичная картина: щупленький парнишка неопределенного возраста прыгал, мотая своим стручком и крича свои всякие суеверия.
Меня тянуло ко всему странному, но где-то в глубинной основе оставался материалистом. Россказни Егора я воспринимал как прикольные байки.
На столе Егор нашел спички и протянул мне.
– Вона.
Я зажег, потянуло тлеющей старой газетой, потом занялась щепа, и как-то приятно запахло.
Через полчаса в избе стало жарко. Я тоже оголился, и теперь мы напоминали то ли мужичков в бане, то ли двух юродивых. Добавляло колориту то, что Егор всё время крестился и приплясывал. Мы развесили одежду на верёвку.
Я поперебирал газеты, но позднее 1964-го года ничего не нашёл. Потом я вспомнил про принесённую в жертву периодику. Там стояло 23 июля.
– Егор.
– Чавой?
– Какое сегодня число?
– А я почем знаю.
Я достал мобилу, она показывала 23 июля 2020 года.
– Ну, это уже слишком для моего материального ума.
– Что такое?
– Сегодня двадцать третье июля две тыщи двадцатого, я достал первую попавшуюся газетёнку, и она оказалась за двадцать третье июля тысяча девятьсот шестидесятого.
На удивление, Егор не придал этому значение.
– Да брось, всё это трюки бесовские и кукольные шашни. Главное в доме аура есть.
В соседней комнате было две панцирные кровати с пуховыми перинами. Я лёг на одну, Егор на другую. Лежали некоторое время, хлопали глазами. Тут он вскочил:
– Транзистор, транзистор.
И приволок старую жёлтую «Спидолу».
– Видал-миндал?
– Да куда ты её вставлять будешь – электричества тут сто пудов нет.
Он обиженно посопел, потыкался в одну из розеток, но я оказался прав. Егор поставил приёмник на пол возле своей кровати.
– Домой заберу. История.
– Ага, до дому ещё добраться надо. Ты не находишь странным, что вот среди богом забытого места…
– У бога нет забытых мест.
– Ладно, вот посреди этого всего…
Я не находил подходящих слов.
– Посреди, короче, откуда ни возьмись стоит эта жилая изба. Да быть такого не может.
– А ты веруй в абсурдное, как Тертуллиан говорил.
– Не знаю я никакого Тертуллиана, но чертовщина тут точно какая-то есть.
– Не поминай…
– Заткнись.
Я кинул в него подушкой, он в ответ кинул в меня. Чутка подурачились, а потом веки отяжелели, и лично я провалился в сон.
Именно что провалился. В уютную яму, обитую чем-то очень мягким и уютным.
Проснулся от того, что играла музыка. Она пробивалась сквозь радиошум.
Пел, кажется, Ободзинский.
Я был готов уже подивиться чуду, поскольку музыка играла из того самого приёмника. Но тут я увидел светлый женский силуэт. На Егоре скакала какая-то баба, а он мял её груди и пел какой-то псалом. А она подпевала Ободзинскому, и то ускоряла, то замедляла темп. Я попытался привстать, но ничего не вышло, тело будто стянуло оковами. Мне было знакомо это ощущение, это вроде бы сонный паралич. Тут я успокоился, поняв, что это всего лишь сон. Однако то, что происходило по соседству, меня завело. Это сочетание жути, беспомощности и эротики было мне в новинку.
Из этого сна не хотелось вырываться. Я надеялся, что этот суккуб вскоре пересядет на меня, и подарит мне вечную весну. Но она продолжала извиваться на Егорике, будто меня здесь и не существовало. Я попытался что-нибудь крикнуть, но из горла вырвался лишь жалкий шелест.
После заиграла песня «Вся страна – это наша работа».
Я хохотал от нелепости происходящего, но смех уходил внутрь и щекотал меня так, что я начал задыхаться.
Поэтому я стал дышать медленно, глубоко, используя технику «пранаяма», она меня всегда успокаивала. Так и здесь. Вскоре я задремал или перешел в другой сон, сквозь который доносились хрипы и песнопения Егора, стоны барышни, лёгкий терпкий запах соития и советские песни.
«Сколько же ей лет? На вид будто бы двадцать пять», – подумал я, засыпая.
В следующий раз я проснулся, когда солнце пробивалось сквозь тюль, и в окно стали пробиваться первые лучи солнца. Я протёр глаза, с удивлением обнаружив, что могу двигаться, и уже готов был растормошить Егора, чтобы поведать всю эротическую ахинею, что видел во сне, как оторопел.
На табуретке возле второй кровати сидела женщина лет шестидесяти – шестидесяти пяти, в которой смутно угадывались черты той ночной прыгуньи. Она сильно постарела, и груди, похоже, обвисли. Она сидела в черном халате и гладила Егора по голове.
– Ты ж мой миленький, ты мой сладенький. Подарил мне рай. Капельки свои божественные. Господи, прости. Только и времени на ласку у меня плотскую, что с двух до четырёх. До этого девчонкой безмозглой насаюсь по полям, потом курносым подростком лазаю, малину ему, смутно что-то понимаю. А когда наливаюсь соком, так и похлебать некому. Бог тебя послал, да пусть хоть дьявол, для меня неважно.
Она гладила его по жиденьким волосам и плакала.
– Потом, к рассвету, начинаю увядать. И так каждую ночь, милый ты мой мальчик. Остался бы ты со мной, жили бы ладно, я бы тебе подарила золотые времена. Девчонкой бы играла с тобой как с папкой, подростком смущалась тебя и кормила бы малиной, а потом мы бы пировали всладкую, встречали вечную весну. Зимой бы спали как медведи в берлоге…
Тут я не выдержал:
– Сгинь, старуха. Харэ моего кореша своей чертовщиной сманивать.
И в ту же секунду обезображенное ненавистью лицо этой женщины обернулось в мою сторону, и зарычало:
– Ш-ш-а!
Больше я не мог вымолвить ни слова, и тело снова объял паралич.
Женщина снова повернулась к моему приятелю.
– Говорила тебе, что надо было мне его высосать, так нет, умолял не трогать. Вон он теперь оскорблениями кидается.
Егорка поднял голову.
– Оставь его. Пусть ступает с миром.
Я в это время пытался порвать невидимые оковы, и как мне казалось, брыкался как необъезженный конь, но со стороны выглядел трупом с мигающими глазками.