Ярослав Солонин – Кожа, которую необходимо сбросить (страница 8)
Неожиданно Матвей заговорил по своей воле.
– Ну что же ты шебуршишься там внутри, а? Кто ты?
Шмуль молчал, ему отчего-то стало жутко.
Матвей выпил ещё водки.
– Эко, – прохрипел бомж.
Помолчали.
Наконец, Матвей осмелел.
– А вот возьму и запру тебя в себе, кто бы ты ни был, да с обрыва сигану, посмотрим, как ты спасёсси.
И захохотал с присвистами. Теперь уже по воле Шмыля Матвей заглотил ещё водки, и вскоре рухнул на пол, напевая что-то на нечеловеческом. По полу бегали мышки, крыски, а по телу Матвея прыгали вошки, скакали блошки, суетились клопики. Пока Матвей спал, Шмыль наблюдал из него за происходящим. Пытался выбраться из клетки, но что-то упиралось, возможно, не хватало воли.
В полночь в подвал зашли три тёмные фигуры.
– Антисанитария, – промолвил Первый.
– Асоциальный элемент, – кивнул Второй.
– Нужна зачистка, – предложил Третий.
Для проформы полупцевали Матвея дубинами, попинали. Шмыля трясло как астронавта в шаттле, попавшем под воздействие космических сил. Потом архаровцам надоело плясать на полутрупе. Третий подтащил канистру с бензином и начал поливать Матвея.
– Лей хорошо, чтоб до нутрей прожарило.
Шмыль начал кричать:
– Помилуйте бога ради, братцы.
– Ишь, во сне разговаривает, не то бесноватый. Сейчас мы злых духов из тебя изгоним. Как Торквемада, – прохихикал Второй.
Чиркнула спичка, и пространство закутка вмиг преобразилось. Завораживающую картину наблюдал Шмыль, пока пламень обгладывал тело Матвея. Сначала рыдал Шмыль, потом хохотал, и наконец забылся.
Очнулся за компьютерным столом. Огляделся. На экране лежал труп героя и светилась надпись «Потрачено». Администратор, позёвывая, кивнул Шмылю:
– Пятнадцать минут до закрытия, закругляйтесь.
Когда он вышел на улицу, было по-летнему светло. Но город уже потихоньку сбрасывал жар и охлаждался до терпимой температуры. Лишь Шмылю чудился запах бензина и жареного человеческого мяса. Дошёл до дому, поел супа, оставленного бабкой на столе. Шмыгнул в комнату. Засыпая, прихлопнул пробегающее по руке насекомое.
ПОЧЕМУ ТЫ МЕНЯ БЕРЕЖЁШЬ?
По словам бывалых, контролёра в электричке можно заболтать, и тогда есть маза и денежки сохранить, и человеком уважаемым остаться. Но на то нужны навыки краснобая, иначе велика вероятность, что и штраф слупят, и посмешищем себя выставишь.
Бирону Мартыновичу однако удавалось провернуть другой фокус. Он забалтывал контролёров молчанием. И весь фокус состоял в том, что это был не фокус. Он ехал, вперившись в пролетающие за окном леса, домишки, коров и кладбища, и если в вагон контролёр входил, и все, даже те, кто с билетами, начинали суетиться, Бирон Мартынович… да хоть бы мускул один дрогнул, так ведь нет же.
Будто не существовало для него ни контролёров, ни испуганных пассажиров. Даже вагон этот, по большому счету, был формальностью. Так вот, его молчание принимали как-то с опаской напополам с законспирированным уважением. И не было такого случая, чтобы его вывели на разговор, и уже тем более, чтобы заставили заплатить гроши. Вот и в этот раз. Контролёр, облачённый в модную униформу, махнул на Бирона рукой и поспешил к панку, сидевшему в самом конце вагона, и к тому же сползшему с лавки по самое не балуй.
К Бирону подсел, будто телепортировался из неких бань, может быть, даже Сандуновских, некий бородатый здоровяк неопределённого возраста и промолвил: «Крепок мужик, ну даёшь. Выпьешь?»
Бородач достал бутылку водки и призывно ею потряс. Бирон ничего не ответил, но полбутылки выпил, выхватив из мозолистых лап мужичка.
Потом он вышел в тамбур, поскольку приближалась его станция «Подберёзовская». Бирон сошёл с подножки, он тут же закурил. Закашлялся, будто бы выпуская всё не выговоренное, как-то пронырнул ужом между толпящимися дачниками, да и двинул вглубь леса.
Бирон знал примерно тысячу значений слова «тишина», и то остальные он откинул за ненадобностью. Тысяча была как раз джентльменским набором.
– Вот у леса, например, какая тишина? По идее, никакой тишины тут и нет, но обыватель, утомлённый городской суетой, назовёт это тишиной и будет прав. Тишина леса – смешение его звуков и внутренних соков, перетекающих по жилам деревьев, струящихся под землёй. Все эти птички, зверьки, всё это очень плотный шум, который можно назвать тишиной по той причине, что это не городской шум.
Бирон заулыбался, увидев знакомый пенёк, на котором было вырезано консервным ножом слово «Коля». Погладил пенёк, поцеловал и присел на него. Развязал рюкзак и достал из него бутылку водки, сделал большой глоток и выдохнул.
– У водки тоже есть своя тишина. Это законсервированная стихия. Вот почему русский человек водку любит, он человек стихии. Эта тишина способна сдвигать тектонические плиты сознания, вызывать цунами и землетрясения в душе человеческой. Если, конечно, нету в тебе мягкости, которая бы гасила ударную волну.
Рядом с пеньком находился муравейник. Бирон сунул в него руку и стал любоваться, как муравьи заползают в рукав. Он стряхнул муравьёв и продолжил:
– Мураши – это такая тишина, которая потому тишина, что человек услышать их шум не в состоянии. Разные диапазоны, разные совершенно планы мироздания.
Затем Бирон Мартынович встал и пошёл вглубь леса. Шевеля губами, как будто молится, он рассуждал о тишине в применении к особенностям человека.
– Вот есть тишина дурака, человеку нечего сказать, и это даже к лучшему. Есть тишина умника, этот себе на уме, карты наперёд никогда не выложит. И есть тишина мудреца. Смысла в говорении он не видит.
Но себя Бирон ни умником, ни тем более мудрецом не считал. У него был свой резон на молчание. За годы, проведённые в психиатрической больнице и тюрьме, он успел выпестовать собственную форму тишины. Сокамерники уважали его, угощали чифирём, называли его «Тихоней», что не очень вязалось с его двухметровым ростом и телоустройством на манер необточенной грубой деревянной болванки. Сам Бирон свой рост называл «саженью», ему нравилось созвучие со словом «саженец». Ему часто снились сны, в которых он превращался в дерево. В них он переплетался с другими деревьями, и вместе они создавали особые ворота, пройдя через которые любой желающий мог не только исцелиться от болезней – душевных и телесных, но и, пройдя через данные врата, запутать смерть.
В тюрьме Бирон был мастером различных поделок. Из любого подручного материала он варганил разные необходимые для зеков приспособления. Слух о нём вышел далеко за пределы ИТК №768, а уж в пределах лагеря его заваливали и гревом, и малявами, и материалами для поделок. Да и за деревообрабатывающим станком саженный Бирон проявлял своё мастерство. В конце концов и УДО так удалось выхлопотать. Весь фокус в том, что Бирон и не хлопотал вовсе. Жил как умел.
Когда он вышел из лесу, выглянуло солнышко. Вдали замаячили кресты Поберёзовского кладбища. Туда Бирон и направил стопы. На своём участке он знал всех покойников поимённо, со всеми здоровался. Здоровался молча. Бирон знал, что в случае с покойными особенно бесполезно сотрясать воздух и напрягать голосовые связки. Прикоснувшись к могильному памятнику, он легко восстанавливал биографию любого из упокоившихся. Та самая черточка между датами становилась гиперссылкой, по которой можно было перейти куда угодно. Многие судьбы покойников пересекались между собой. Вот проститутка Катька, умерла от передоза. А вот её сутенёрша, замучена раком. Вот двоюродный дядя Кати, забит отморозками по пути домой февральским морозным вечером. Не хватало ребятишкам опохмела, вот и отыгрались. Отыгрались ровно на бутылку водки: ровно столько денег лежало в кармане у Катиного дяди. Вот прабабушка Кати. Умерла от старости, точнее сама попросилась.
Но если бы кто-то подивился бироновым чудесам, он бы не понял, чем тут восхищаться. Одно дело прочитать то, что написано на земле, так называемую биографию, и совсем другое – посмертную судьбу. Информация о посмертье была для Бирона не то что закрытой, но во многом зашифрованной. Если только отдельные фразы удавалось вычленить, что-то интуитивно додумать, что-то исходя из своего мистического опыта трактовать. К примеру, проститутка Катя не попала ни в рай ни в ад, а оказалась в особом, надстроенном над обычным, миром-двойником, где каждый получал то, чего ему раньше не хватало в жизни. Но как правило тот мир угождал лишь телесным прихотям. Катьке не хватало кайфа и любви. Она получила и любовь, и кайф, и жила в роскошном особняке. Но выхода из «астрального материального» мира не было. Бирон знал, что это в некотором роде и есть ад, но скорее адо́к, без всяких пыток и тому подобного. Он знал, что рано или поздно все телесные прихоти надоедят, и дальше душа возьмёт своё. Но в Катькином мире душа не могла взять своё, и была обречена на телесный комфорт. Вообще тех, кто прорвался за пределы сансары, или как её там, было немного. Души либо продолжали дальнейший бестолковый круговорот, либо, как Катька, оказывались в тупике.
Но одна могилка безмолвствовала совсем в плане посмертия. Бирон Мартынович, осторожно скрипнув калиткой, присел на лавку рядом с могилой молодого человека. Елисеева Николая Павловича, 1983 года рождения и 2000-го года смерти.