Ярослав Солонин – Хостел (страница 4)

Перрон окатил живительной свежестью. Я немного пришёл в чувство. Держу в уме: сжечь старую одежду на берегу Клязьмы, напиться до полного обнуления, заснуть на трубах теплотрассы. Радикально, но надо. Я сел на лавочку, через пару мгновений кто-то сел рядом. Знакомый запах. Глянул мельком, и вскочил, как током ужаленный. — Это он! Тот бомж с бельмом на глазу, которого не пропускал турникет. Бомж-Квазимодо! Он смотрел на меня, как бездомный пес. На меня, на рюкзак, на бутылку в моей руке. Особенно на бутылку.

— Хотите?

Он закивал головой, затрясся. Куда бы тебе, несчастный, налить… Он разинул пасть, как делают вороны и собаки во время жары. Слюни капали на перрон, на лавку, на его ветошь. Он мне напоминал старого бездомного пса — точно так же побито заглядывал в глаза, повиливая горбом.

Пошарил-было по рюкзаку в поисках стаканчика. Квазимодо надо угостить, но не из горла же! Парень сильно разволновался, еще немного, и слюни начнут долетать до меня! Положение спасла бутылка из-под Pepsi. Я налил туда джин и протянул бедолаге. Он обхватил бутылочку обеими руками, как ребёнок, и присосался к ней. Он не пил, а именно сосал, как стеклянную грудь. Я собрался-было встать, и тут раздался омерзительный хруст. Бомж-Квазимодо откусил сосок стеклянной груди! Он жалобно замычал, изо рта потекла кровь. Я встал, и побежал. Не хватало, чтобы он увязался за мной! Я увидел, как он идет к тамбуру, капая слюной и кровью.

Я буквально взлетел по ступенькам на надземный переход, мимо шли девушки, они что-то обсуждали по-французски. Одна из них страшно напоминала мою бывшую, но голос другой. И говорила по-французски.

— Erofeev, Moscou sur vodka.

— Ви, — помахал я им рукой.

Они радостно загалдели что-то на своем, но я мог выхватить только отдельные слова и артикли.

Imposant… male… vodka… Alain Delon…

— Шерше ля Фам… беллемондо… жанлюкгодар…

Боже, как только «Белый свет» сделают мне предложение, я сам стану частью этого мира. Нужно будет непременно укатить в Париж.

Кажется, мы друг друга поняли. Но вот по ступенькам вслед за нами поднимался Квазимодо. Он шел и смотрел на меня, пронизывая жутью. Я показал девушкам на него:

— Опасность.

Похоже, они меня понял, а светленькая даже вцепилась в мой локоть.

— Бежим!

Мы вскочили на первый попавшийся микроавтобус. Внутри никого, кроме водилы.

— Далеко до дома Венички? — спросил я у него.

Водила оживился.

— Докинешь двадцатку — по городу прокачу, эх, прокачу! И дом тебе, и музей, всё, что душе угодно.

— Веничка трип… турнэ, — кивнул я француженкам.

Мы сели сзади. Я достал джин и прихлебнул, они смотрели на меня со смешанным чувством восхищения и брезгливости. Водитель газанул, и мы полетели. Петушки — это когда по одну сторону улицы одноэтажные домишки, а по другую — коттеджи, по одну — школа, по другую — склады. Скоро мы выехали на проспект, малоотличимый от любого провинциального проспекта. Я протянул француженкам бутылку, они испуганно отшатнулись. Только блондинка, похожая на мою бывшую, решительно схватила и отпила.

— Fraise! Fraise!

Моя бывшая вряд ли стала бы так делать, да и одним из камней преткновения стала моя любовь к спиртному. Так что это, слава богу, не она.

Подруженьки-француженки тоже что-то защебетали, схватили и — дурной пример заразителен — айда хлебать. Все, кроме тёмненькой.

Вскоре мы сошли с этого чудного бензинового корабля. Предательский рюкзак снова сорвался со спины и шмякнулся об асфальт. Привязал лямку морским узлом. Девочки о чем-то спорили. Тёмненькая тыкала пальцем в мою сторону и тянула: «клошар, клошар».

А блондинка, напротив:

— Poète, poète

Намечалась потасовка.

Пока обстановка накалялась, я заглянул в петушихинскую «Пятёрочку». Ассортимент тот же самый, что и в любой Пятёрочке мира: выпивка, колбаса, огурцы, зубные пасты и всё, что нужно, чтобы встретить счастливую старость. Затарив пива, зубровки, сока и сыра и уговорив себя ничего не тырить, я вышел.

Девочки уже успели потузиться, извалтузиться, изваляться в грязи. А теперь, встречая меня из магазина, смеялись и белозубо улыбались. Сейчас я обратил внимание на рыжую, поскольку она совсем не напоминала мне бывшую. Лицом она напоминала Грету Гарбо. Пусть рыжая, но Гарбо вылитая! Я уже понял, что до музея или дома Венички добраться нам не судьба. Как бы, водитель завёз нас в какие-то дебри, в народе именуемые «ебенями».

Сейчас я начал понимать, что они все кого-то напоминают. Темненькая — Карину или Варлей, светлая — бывшую, Денев, Пелтроу в одном флаконе. Я постарался сделать так, чтобы она мне напоминала актрис, а не бывшую, но её контур всё сильнее проступал в светленькой француженке. И я просто отвёл глаза.

Попробовал переключиться на Веничку. И ты, Вена, вполне обладал актёрской фактурой. И прожил свой фильм в жанре «трагикомедия».

И я. И мы. Мы находимся внутри фильма. И проживаем его. Только что за жанр? Подозреваю, это может плохо кончиться — какой-нибудь резней или каннибализмом. Мне не давал покоя Квазимодо. Я мог себе легко представить, как он рвет зубами мои жилы. Веня, он отгрыз кусок бутылки, и даже не поморщился. Он легко возьмет и откусит палец, вцепиться в щеку, как в фильмах Фульчи.

Мы шли по проулку, где росли яблони, а еще черноплодная рябина. Я остановился и девушки тоже притормозили. Не успели мы насладиться пасторальной идиллией, как за спиной раздались неверные шаркающие шаги и зловонное хрипение. Квазимодо!

Я знал, что нужно делать. Со мной были мои вещи из прошлой жизни, я их специально прихватил, чтобы устроить ритуал очищения. Ничего не объяснив девушкам, схватил их за руки, и потащил к берегу реки Клязьмы. Попутно успевали еще что-то пить.

От них исходили флюиды возбуждения, замешательства и откровенного страха. И, кажется, я мог расслышать их мысли, хотя нет, это были не мысли, а какие-то сплошные французские междометия. И всё же что-то проступало через шуршание, жаль, что я не мог это перевести. А я уже на секунду-было уверовал, что смогу прочитать их самые сокровенные мысли.

Чудище шагало явно быстрее нас! Наконец, от меня с воплем оторвалась одна француженка, за ней другая, за другой — та, что напоминала бывшую, и вот они уже растворились в как-то внезапно наступившей полутьме.

— Эй, ну куда же вы! А как же шершеля фам? Как же беллемондо?

Из темноты до меня доносились французские вопли, и, как чудилось мне, — хруст чего-то пережевываемого. Он сожрёт их точно так же, как сожрал стеклянную бутылку. Или пересохшую французскую булку. Луна отражалась в Клязьме. Я вывалил из рюкзака все свои пожитки — штаны, бумаги, модную футболку, облил их бензинов, поджог спичку… Последнее, что я видел — скукоживающуюся в огне физиономию лжеуорхола. С той самой футболки, что мы купили вместе с бывшей!..

А дальше провал. Я очнулся на трубах теплотрассы. Стояла глубокая, как мне показалось, ночь. Но боже! Я ни за что не останусь больше здесь ни минуты. Глянул на часы — я ещё успеваю на последнюю электричку по рейсу «Петушки — Москва»

Очищение. Я всё это сделал. Жутковато было возвращаться обратно, потому что всю дорогу до вокзала я был уверен, что разговариваю с кем-то, с кем-то увлечённо дискутирую о чём-то — то ли о боге, то ли о француженках. Уверен, что болтал с духом неупокоившегося Венички. Лишь три станции спустя, после двадцатого глотка пива, я понял, что, наконец, остался один. Все остались где-то позади: бывшая, бомж, француженки.

Перемена участи

Вернулся в квартиру Таира на Речной вокзал я изрядно потрёпанный в первом часу ночи. Как я добрёл — бог весть. Ноги натёрлись так, что каждый шаг вызывал боль, ржавчина на новой рубашке и кровь на джинсах наталкивали на вопрос, в чём я пойду в понедельник на работу. Провалился в спасительный сон.

Мне приснился бомж с бельмом. От него по-прежнему воняло, но язык чудесным образом восстановился.

— Не бойся ничего, что тебе надобно будет претерпеть, — шипел он потусторонне, и он эхом разносился по пространству сна.

— Что мне нужно претерпеть? — спросил я в недоумении.

— Посвящение.

Он приближался ко мне всё ближе и ближе, мне стало тяжело дышать, мне стало нечем дышать. Уровень кислорода приближался не знаю к какой там отметке, но грудь давило, от чего становилось страшно. Вонь. Ужасная вонь.

— Дед, тебе бы помыться!

— Помыться? Помыться? Помыться? Сейчас, сейчас, сейчас…

Каждое сказанное им слово наслаивалось на предыдущее, как эхо, скоро всё это превратилось в звуковую кашу. Бомж достал из недр лохмотьев бутылку, из которой стал поливать какой-то жидкостью, скоро я догадался, что это бензин. Он лил и лил, было очень странно, что в такой маленькой бутылочке столько бензина. Все лохмотья пропитались насквозь, бензин перебил вонь немытого гниющего тела, под ногами бомжа скопилась лужа, образовался ручеёк, и потёк ко мне. Он промочил мои кроссовки, раны защипали, я начал отступать, но позади оказалась стена, оказалось, что я зажат в угол. Впереди — бомж, позади — стена. Затем он достал спички.

— Не-ет, не надо, не делай этого!

Он чиркнул о коробок, спичка не загорелась

— Нет!!! Не делай этого! Не делай, прошу!

Я чувствовал, как бензин поднимается по ногам, как он пропитывает поры, как он поднимается по щиколотке, по животу, подступает к горлу, капает со лба…