Ярослав Солонин – Хостел (страница 3)

Стоял я на этой площади, и думал, что я буду делать один в этом мире. Я один, сам по себе, и надолго ли хватит сил сопротивляться вовсю тянущему свои щупальца хаосу? Я уже чувствую его запах.

Обернулся. Я не заметил, как ко мне подошёл бомж. Боже ты мой! На мне новая рубашка, новые джинсы. Я избавился от токсичных кроссовок. Оросил себя благословенной водой живаньши. Что ещё нужно этому миру хаоса от меня? Ну, конечно, в рюкзаке, помимо украденного джина и тоника, лежали старые дырявые брюки, страницы забракованного сценария, наброски моей повести о бывшей, её фотографии, её подарки, футболка квиксильвер цвета лайм с розовым псевдоуорхолом. Чёрт! А ведь её мы вместе с бывшей покупали. Её я тоже, безусловно, намеревался принести в жертву священному огню. И что же теперь?

Ко мне подошёл бомж. Бомж неправдоподобно прошловековой, весь в струпьях, один глаз покрыт коростой. От него несло застарелой мочой, он мычал что-то совсем неразборчивое, и на этот раз я не рискнул попытаться разглядеть в этом потоке звуков слова и на каком языке. Боже! Слово «язык» приобрело совсем зловеще-двусмысленный оттенок, когда я обнаружил, что у бомжа нет языка. Он упрямо смотрел на меня и мычал, напоминая мне мотылька, упорно бьющегося о горячую лампочку или огонь свечи. Мотыля-бычка, плод воображения больного скульптора. Или персонажа какой-то совсем древней, быть может — дочеловеческой, мифологии.

Я порылся в кармане, нашёл «десятку» и вложил ему в ладонь. Бомж единственным глазом посмотрел на монету, высморкался в ладонь, вытер руку о свои лохмотья, а потом швырнул куда-то десятку. Затем снова пошёл ко мне. Тут я по-настоящему испугался. Предпочел скрыться в толпе. Когда там мой поезд уже? Оставалось ещё тридцать минут. Надо пойти в туалет и избавиться от лишних мыслей и жидкости. По привычке двинул в KFC, но обнаружил, что там нет туалетных кабинок. Я спросил у персонала, и мне показали наверх. Этот жест внезапно перенёс меня в далёкое детство.

[ФЛЭШБЕК]

Мы познакомились с самым лучшим моим другом, когда нам было лет по шесть. Я имел обыкновение тусить в соседнем дворе, а не в своём. Вечно эта история — склонность к перемене мест и прочее. Я качался на качелях, подошёл он, и мы, как бывает в этом возрасте, быстро подружились. Помню, что в восторге дружбы я стукнулся головой о железный столб, и у меня пошла кровь. Это была всего лишь содранная кожа, но мне казалось, что вытекают мозги. Я боялся, что они вытекут без остатка, и тогда я умру. Но кровь остановилась, и мы пошли играть в приставку ко мне. Короче, обменялись картриджами. Я дал ему поиграть картридж громилы из-соседнего-подъезда с «Бэтменом» и «Терминатором», а лучший мой друг дал погонять «Tiny Toon». Весёлая крольчатина, но временами, особенно когда проходишь замок, населённый приведениями, жутковато.

Так получилось, что через пару дней громила спросил с меня картридж обратно. Нужно было идти к самому лучшему другу, и совершать обратный обмен. Громила — здоровый малый, с ним шутки плохи. Самый лучший друг назвал номер квартиры и дома. Я положился на память.

Так вот, когда я позвонил в искомую квартиру и спросил самого лучшего друга, назвав его имя, открывший мне дверь молчаливый мужчина зловещего вида (впалые скулы, шрамы от оспин и холодного оружия, проваленные глазницы) показал жестом наверх точно так же, как это сделал услужливый персонал KFC. Это выглядело как апелляция к господу Богу, будто бы человек, производящий такой жест, расписывается в своей некомпетентности и апеллирует к высшим сферам, при этом заранее удивлён, что я и правда намерен туда идти, что не боюсь сгореть в лучах божественного света. Я поднялся этажом выше, позвонил в дверь, там стояла измученная домохозяйка с тазом в руке, с кухни тянуло кабачковой икрой.

— Вам чего?

— Мне бы… [называю его имя].

Она посмотрела на меня удивлённо, и крикнула вглубь комнаты: « [назвала его имя], к тебе пришли». Ещё раз окинула меня параноическим взглядом, и скрылась. Ко мне вышел… совершенно незнакомый мальчик того же возраста, что и мой самый лучший друг, но совершенно не похожий на него… Не знаю, почему, но мне стало жутко. И вообще я почувствовал, что это плохое место, это плохой подъезд. Когда я сбегал вниз, и первой квартиры высунулась корявая бабка, достала метлу, и хорошенько огрела меня по спине… Когда я выбежал, спина горела, будто её натёрли красным стручковым перцем. Страх, стыд и смятение. А потом я переехал в другой район, и самый лучший друг остался в прошлом. Глупо, всё так глупо в жизни моей.

[КОНЕЦ ФЛЭШБЕКА]

Страх, стыд и смятение

Страх, стыд и смятение вернулись ко мне, и нужно было поскорее от них избавиться. Платный сортир. Тридцатка с лихвой себя окупала, ведь дарила мне не только акт законного мочеиспускания, но и сеанс психоанализа. Облегченный вышел на перрон, и обнаружил там толпу. Похоже, всем нужно именно на эту электричку. Это расходилось с моими грёзами о полупустом вагоне, где можно славно выпить. Я глянул в сторону турникетов, там мой знакомый безъязыкий бомж тщетно пытался пройти, но контролёрша его тормозила и просила показать билет. Но он только мычал, он только мычал и смотрел в сторону поезда «Москва-Петушки». Отмахнувшись от наваждения, я вошёл в вагон, где было жарко и сухо, что можно сушить хлеб. Потом люди надышали, и воздух стал к тому же душным. Я обнаружил одну свободную лавку, притулившись к окну. Приготовился откупорить бутылку и снять напряжение, но тут напротив меня плюхнулись мамаша и дочка. Мамаша напоминала христианскую миссионерку из американских фильмов, она очень внимательно смотрела на меня, будто бы читала мысли, мои низменные желания, моё нестерпимое желание сделать хороший глоток алкоголя. Но пока я трезв — сделать это очень непросто, потому что я стеснялся. Я знал, что после первого глотка дела пойдут на лад. Тем временем меня ещё сильнее прижали к окну — кажется, на нашу лавку пытались уместиться ещё три человека, один из которых сам бы сошёл за троих. Ему впору в соревнованиях по сумо участвовать, а не в электричке «Москва — Петушки» штаны протирать. Я немного привстал, чтобы глянуть, свободен ли тамбур. Там на полу сидел таджик. Меня загнали в угол.

Только на станции «Серп и молот» я обнаружил, что мы едем. Так велико было моё напряжение. Плюнул на всё, и достал своё пойло. В конце концов, это фирменный джин. Сорокаградусный клубничный напиток пился на удивление легко — первый глоток самый жадный, но меня не стошнило. Слава отдушкам и ароматизаторам. Будто пьёшь особой плотности компот. Через пять я уже, в ладу с собой и с миром, не отводил глаз от миссионерки, когда она смотрела на меня, задерживал взгляд на её дочери — шестнадцатилетней пухленькой зеленоглазой девчонке, потом смотрел на своих соседей — матерящегося деда и косноязычного парня, который после каждого слова говорил: «Эт самое, ёп».

Они видели, как я кирял, и в их глазах читалось если не одобрение, то понимание, если не понимание, то зависть. Скорее одобрение. В этот славный миг хотелось думать о людях хорошо. Любить всех. А еще вернулась вера, что скоро мне напишут из киностудии «Белый свет», и вот тогда заживём, и не придётся торчать в «Кайфе». От любви и грёз я перешёл к созерцанию. На пути к Петушкам очень много церквей — я их считал-считал, да так и сбился со счёта. Тут меня отвлекли весьма вульгарным способом.

В вагон вошла торговка и, в стиле древнего вокзального громкоговорителя, гнусаво затараторила:

— Внимание! Вашему вниманию представляется средство для удаления засоров, японская мочалка, мыльные губки, пластинка от комаров, плащи болоневые, резиновые перчатки…

Эти слова настолько впечатались в мозг, что смыть их получилось только бродячему артисту. Худосочный, пропитой, в застиранной рубашке, мужичонка исполнял на саксофоне самую известную песню из вестернов, также известна по фильму «Профессионал» с Бельмондо. Затем заиграл «Апостол Андрей» из репертуара наутилусов-помпилиусов. Но вот какое дело: мужичонка оказался лжемузыкантов. Если внимательно присмотреться, игру на саксофоне он имитировал, как Селиверстов в «Такси-блюз», но делал это менее талантливо. Не все пассажиры распознали подлог, и у шоумэна нашлась пара-тройка благодарных слушателей. Собрав свои монеты и бумажки, он пошел в следующий вагон. Последняя деталь, что мне бросилась в глаза: розовая татуировка в виде саксофона у него на шее. Я остался озадачен: если он имитирует игру на этом инструменте, зачем набивать на шее татуху, что, по идее символизирует его призвание. Имитация призвания? — Это уже слишком даже для хмельного мозга. И ведь приняв предложение от «Кайфа», я сам занимаюсь имитацией призвания. Набить что ли на шее киноплёнку? Печатную машинку? На время меня накрыла тоска. Зачем я вообще еду в Петушки? Веня же даже до них, если верить книге, не доехал. Еду для ритуала очищения. Вечно я придумываю какие-нибудь ритуалы, чтобы потом от них мучиться.

— Ваш билетик.

Как же я обрадовался этому вторжению. Мокрыми от жары руками пошарил по рюкзаку, нацепляв на потную ладонь крошки от чипсов и прочую дрянь.

— Вот.

— Доброго пути.

Так какое там обоснование поездке? Ах да, Петушки — символ разрыва, разорванности, чего-то недостижимого, сокровенного — того, что так близко и так далеко. Веня что делал? Вечно шлялся, вечно на ступеньках ночевал, пока его женщина добрая не приютила. Но вот это чувство, когда футболка намертво прилипла к телу, когда носки бесполезно менять, оно очень знакомо. Особенно когда оказываешься в Москве и планируешь тут как-то закрепиться. Живя на улице, по впискам, ты проживаешь за день больше жизней, чем при размеренном образе жизни. И конечно у тебя больше поводов прикладываться к бутылочке. Бутылке, пузырю, чекушке, мерзавчику, баночке. Дом, который ты носишь с собой. Праздник, который всегда с тобой. Сидишь на лавке, оказываешься в гуще толпы, и никто не догадывается, что внутри тебя тепло, что по телу разлилась нега, ты мало на что способен, кроме как растечься по древу…