Ярослав Северцев – Восставший из пепла (страница 2)

Серый.

Тишина стала вязкой, как смола. Михаил смотрел на серую муть и не верил своим глазам. Он ждал чего угодно – слабой магии, средней, даже сильной, – но не этого. Не серого. Не позора.

– Ольфактория, – голос старейшины прозвучал как приговор. – Магия запахов.

Кто-то за спиной всхлипнул – мать. Кто-то хмыкнул – Илья. Кто-то тихо, с удовлетворением, выдохнул – Дмитрий.

Отец не сказал ни слова. Просто встал и вышел. Дверь за ним закрылась с глухим стуком.

Михаил остался стоять у алтаря, глядя на свою кровь, смешанную с серой жижей. Он знал, что с этого момента его жизнь кончилась. Началось выживание.

Три месяца ада.

Михаил не ожидал, что будет легко. Но он не ожидал и такого.

Его перестали звать на общие трапезы. Место за столом занял Илья – теперь он был любимцем старейшин, надеждой рода, будущим главой. Его дар – магия огня – казался верхом совершенства по сравнению с серым ничтожеством Михаила.

Наставник, старый маг Гурий, проводил занятия по ольфактории с таким видом, будто его заставляли учить свинью танцевать.

– Твоё дело – нюхать, – говорил он, суя Михаилу под нос мешочки с образцами. – Запомни запах страха. Запомни запах лжи. Запомни запах смерти. Если ты хоть на что-то годен, ты сможешь отличить одно от другого.

Михаил нюхал. Запоминал. Молчал.

Алексей, старший брат, не упускал случая подколоть.

– Нюхач, – говорил он, проходя мимо. – Ну как там, нюхач? Унюхал что-нибудь полезное?

Кузены хихикали. Илья молчал – он был выше этого. Его превосходство говорило само за себя.

Отец молчал. Отец вообще перестал замечать Михаила. Если раньше князь Борис иногда заговаривал с младшим сыном, спрашивал об успехах, то теперь – тишина. Пустота. Он смотрел сквозь Михаила, как сквозь пустое место.

Только мать пыталась утешить. По ночам она приходила в его комнату, садилась на край кровати, гладила по голове.

– Всё будет хорошо, Миша. Ты умный. Ты найдёшь своё место.

Она не верила в то, что говорила. Михаил это чувствовал. Запах её лжи был сладковатым, как переспелая груша. Он не злился на неё. Она была такой же жертвой.

Отец умер через три месяца после инициации.

Официальная версия – охота. Князь Борис Потемкин отправился на земли оборотней за ликотрофом. Ему нужен был новый уровень – старый уже не давал сил удерживать род. Без свежего ликотрофа он не мог расти дальше.

Он взял с собой четырёх охотников. Вернулся один.

Тело привезли на телеге, накрытое рогожей. Лица не было видно – слишком сильно покалечили. Мать рыдала. Алексей стоял у гроба с каменным лицом. Дмитрий – скорбно поджав губы.

Но Михаил чувствовал запах, который шёл от дяди в тот момент.

Сладкий запах победы.

Он понял всё в ту же секунду. Отец не погиб на охоте. Отца убили. И убийца стоял сейчас в двух шагах, изображая горе.

Михаил не мог ничего доказать. У него был только нос. А нос – не свидетель.

Через три дня после похорон собрался совет старейшин. Дмитрий Потемкин, как старший в роду после покойного брата, занял место главы. Никто не возразил. Старейшины молчали. Кузены молчали. Даже мать молчала.

Алексей был зол, но промолчал. Он был сильным магом – магия земли – но не политиком.

Михаил стоял в углу и слушал. И нюхал. Совет пах ложью.

Изгнание состоялось на рассвете.

Михаила разбудили двое стражников – те, что были верны Дмитрию. Не дали одеться, выволокли во двор в одной рубахе. Октябрьский ветер пробирал до костей.

Дмитрий ждал на крыльце. Рядом – Алексей. Брат выглядел так, будто его тошнило, но он стоял с прямой спиной и не вмешивался. Илья – чуть позади, с лёгкой усмешкой.

– По решению совета старейшин, – громко сказал Дмитрий, – Михаил Потемкин, сын покойного князя Бориса, лишается права ношения родового имени и изгоняется из земель рода без права возвращения.

Михаил молчал.

– Причина – слабость дара. Неспособность приносить пользу роду. А также… подозрение в причастности к смерти отца.

– Это ложь, – тихо сказал Михаил.

– Молчать! – рявкнул Дмитрий. – Ты больше не имеешь права голоса здесь. Убирайся. До заката тебя не должно быть на землях Потемкиных.

Михаил посмотрел на Алексея. Брат отвёл глаза.

Посмотрел на мать. Княгиня Анна стояла в окне второго этажа, закутанная в шаль. Её лицо было мокрым от слёз, но она не вышла. Не посмела.

– И помни, племянник, – добавил Дмитрий, понизив голос, – если вернёшься – убьют. Без суда. Без пощады.

Михаил развернулся и пошёл к воротам. Он не обернулся.

Он шёл весь день.

В одном сапоге, в рваной рубахе, без еды, без воды, без оружия. Лес встретил его молчанием – глухим, осенним, предзимним. Листья под ногами шуршали, ветки цеплялись за одежду, холод пробирался под кожу.

Он не знал, куда идёт. Просто шёл прочь. Прочь от предательства. Прочь от лжи. Прочь от запаха победы, который до сих пор стоял в носу.

К вечеру силы кончились. Ноги подкашивались, перед глазами плыли круги. Михаил рухнул под корнями старой сосны, привалился спиной к шершавой коре и закрыл глаза.

Спать. Просто спать.

Он провалился в темноту.

Очнулся от того, что под ним осыпалась земля.

Он не успел даже вскрикнуть. Почва ушла из-под ног, и он полетел вниз – кубарем, больно ударяясь о глинистые стены, теряя сапог, теряя ориентацию, теряя сознание.

Удар был мягким – толстый слой сухой травы, нанесённой ветрами за многие годы. Михаил лежал в темноте и хватал ртом воздух.

Болело всё. Но, кажется, ничего не сломалось.

Он сел. Огляделся.

Темнота. Полная. Ни проблеска света.

Но запахи – его дурацкий, бесполезный дар – вдруг развернулись в сознании яркой картой. Он чувствовал сырость камня, гниль старых корней, и ещё – что-то другое. Тяжёлое. Древнее. Сладковатое.

Запах старой крови.

Михаил поднялся. Пошёл на запах.

Он шёл долго. Может, минуту. Может, час. В темноте время теряло смысл.

Наконец пальцы нащупали каменную стену. Гладкую, холодную, без единой трещины. Он пошёл вдоль стены – и через несколько шагов наткнулся на проход. Узкий, низкий – пришлось пригнуться.

За проходом открылась пещера.

Большая. В центре – алтарь. На алтаре – чаша.

И свет.

Михаил не понял, откуда берётся свет. Стен не было видно, но алтарь и чаша были видны отчётливо, будто подсвеченные изнутри. Серебристое сияние, холодное и спокойное.

Чаша была бронзовой. Старой. Без единой царапины. И внутри – пепел. Серый, мелкий, пульсирующий.

Пепел был живым. Он двигался, пересыпался, будто под ним кипела невидимая жизнь.