Ярослав Северцев – Тело человеческое (страница 9)

И самое неприятное было в том, что, возможно, так и есть.

— Отдохни, — сказал он. — Пожалуйста.

Она посмотрела на него долго, потом кивнула. — Хорошо. Я посижу молча.

И действительно сидела молча. Только иногда поправляла ему одеяло, хотя оно и так лежало ровно.

После ее ухода он уснул.

Или провалился.

Сон был рваный, липкий, без сюжета. То коридор, то стройка, то кабинет, то детская кухня из памяти, то снова белый свет. В какой-то момент ему приснилось, что он пытается подписать документ, а ручка не пишет. Он давит сильнее, бумага рвется, люди вокруг ждут, а он не может даже вывести собственную фамилию.

Он проснулся с бешено колотящимся сердцем.

В палате было темно. Только полоска света из коридора под дверью и зеленые цифры на мониторе.

Ночь.

Он лежал и слушал, как бьется сердце.

Раньше он почти не замечал его. Сердце просто было. Работало. Как насос, как двигатель, как часть системы. Теперь каждый удар ощущался отдельно, почти навязчиво. Тук. Тук. Тук. Как напоминание: ты жив. Пока жив. Пока.

Он осторожно попробовал сесть.

Получилось не сразу. Тело было тяжелым, неповоротливым. Правая нога отозвалась с задержкой. В голове сразу зашумело, но он все-таки сел, свесив ноги с кровати.

Пол был холодный.

Он поставил ступни на линолеум и вдруг почувствовал почти детскую радость от этого простого факта. Холод. Настоящий. Ясный. Не мысль о холоде, а сам холод.

Потом пришло раздражение.

До чего он дошел, если радуется этому.

Он потянулся за стаканом воды. Пальцы дрогнули, вода плеснула на тумбочку. Немного, но этого хватило, чтобы его накрыла такая злость, что он едва не швырнул стакан в стену.

Вместо этого он замер, тяжело дыша.

Вот оно.

Настоящее унижение.

Не в том, что его видели слабым. Не в том, что он лежит в больнице. А в том, что тело, которое столько лет служило ему молча и точно, теперь требовало внимания к каждой мелочи. Сесть. Взять стакан. Сделать глоток. Проглотить. Не пролить.

Как будто его отбросило назад, к какому-то начальному уровню развития.

Дверь тихо открылась.

— Вы что делаете? — шепотом спросила ночная медсестра.

— Сижу.

— Вам нельзя одному вставать.

— Я не встал.

— Пытались это сделать.

Она подошла, поправила подушку, помогла ему лечь обратно. Он хотел сказать, что не нуждается в помощи, но понимал, что это будет смешно.

— Спите, — сказала она.

— Не хочу.

— А придется.

— Почему?

— Потому что завтра вам снова учиться быть собой.

Он посмотрел на нее.

Она, кажется, сама удивилась своим словам, пожала плечами и вышла.

«Учиться быть собой».

Хорошая фраза.

Только проблема была в том, что он не был уверен, кем именно теперь должен стать.

Утром пришел логопед.

Молодая женщина с короткой стрижкой, спокойная, терпеливая и, как ему сразу показалось, опасно доброжелательная.

— Будем заниматься, — сказала она. — Не морщитесь так, это не больно.

— Я не… морщусь.

— Морщитесь. Но это нормально. Все сначала злятся.

— Я не все.

— Конечно.

Она села напротив, достала карточки, тетрадь, ручку.

— Повторяйте за мной. «На дворе трава, на траве дрова».

Он посмотрел на нее так, будто она предложила ему станцевать.

— Серьезно?

— Абсолютно.

Он повторил. Получилось плохо.

Она не смутилась. — Еще раз.

Через десять минут ему хотелось выгнать ее, через двадцать — умереть от стыда, через тридцать — признать, что она нужна.

Язык не слушался так, как раньше. Простые сочетания звуков вдруг стали ловушками. Он злился, сбивался, начинал заново. Логопед не жалела его и не сюсюкала. За это он был ей почти благодарен.

После нее пришел реабилитолог.

Потом снова врач.

Потом анализы.

Потом какая-то каша, которую он не хотел есть, но съел почти всю, потому что вдруг понял, что голоден.

Голод тоже оказался странным. Раньше он ел между делом, не замечая вкуса. Теперь каждая ложка была отдельным действием. Тепло. Соль. Текстура. Неприятная, но живая. Тело требовало простого и не спрашивало, есть ли у него на это время.

К вечеру он вымотался так, будто разгружал вагоны.

Марина приехала после шести.

В строгом костюме, с собранными волосами, с папкой в руках и тем выражением лица, с которым обычно приходят не навещать, а принимать решение.